Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных

disclaimer: все, написанное здесь, можно рассматривать, как литературный проект, online-роман, и тому подобное.

Белый лист, белый снег, крахмальная белизна – мой незаметен след:
Что пою, что таю, от кого леденею и замираю,
Превращаясь в эхо, тень, царапину на стекле –
Колкая песчинка, досадинка, хорошо, что по краю.

Я придумаю миф, я придумаю мир, не один и не два
(Счастья и там создать не получится – это будет неправдою),
Поплыву по реке, разветвляющейся на бесчисленные рукава,
И во все протоки буду пускать по воде венки сонетов – да тебя не обрадую.

Да и впрямь не диво – плывущие одуванчики и в море впадающая строка.
Ты и сам создаёшь чёрно-белые, в небо врезанные миры.
У меня же и карта нелепа, и роса на листьях горька,
И прибрежные травы речные иззубрены и остры.
(с) Танда Луговская
URL
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
15:37 

Кэсс: детство: самые первые воспоминания

я плохо помню первые дни того времени, когда ребенок начинает не только осознавать себя, но и как-то структурировать это самоощущение, предпринимать начальные, неловкие попытки создать вокруг себя схему мира. это нехарактерно для расы; должно быть, какая-то индивидуальная собенность памяти.
из того периода, из времени первых шагов в памяти сохранились лишь обрывки: обстановка дома, несколько лиц, пара игрушек. двухэтажный особняк с высокими потолками и огромными, как и у остальных, скудно обставленными комнатами, высокая лестница, вечная прохлада от климат-системы, полумрак. немолодая женщина с узким скуластым лицом, смуглее, чем остальные - няня; казавшийся мне огромным отец - шелковистый синтетик кителя, запах уличной пыли и щекотный веселый ужас, с которым я взлетала к потолку.
ни матери, ни брата в этот период я не помню. мать, должно быть, не считала должным принимать особое участие в заботах о ребенке, которого спокойно можно было препоручить попечительству няни. брат в то время учился в школе первой ступени, и, конечно, занятия и игры с приятелями забавляли его куда больше, чем сестренка, едва делающая первые шаги.
из игрушек мне больше всего нравилась та, которой в первый раз я испугалась - до паники, до слез. это был яркий желтый шар с выростами, немного напоминающий рогатую мину, плюшевый на ощупь, и если нажать на какой-то из рожек, шар начинал играть мелодии, читать стишки, или проектировал на ближайшую стену коротенький мультфильм; в его памяти хранились сотни, если не тысячи песенок и мультфильмов. эту игрушку мне дали слишком рано, она была рассчитана на детей на год-полтора старше, и когда плюшевый шар вдруг разразился веселеньким детским маршем, я едва не лишилась чувств в шоке. трудно сейчас четко выразить то ощущение паники и страха, с которым ребенок реагирует на вторгающийся в его привычно-безопасный мир шумный и непредсказуемый предмет.
на мой рев, заглушивший звуки, которые издавала игрушка, прибежали немедленно, но не няня, а отец. я была типичной "папиной дочкой", должно быть, с того самого дня, как отец взял в ладони голого младенца. если потом когда-либо в жизни мне требовалось понять, что такое кровное родство - мне нужно было вспомнить свои чувства к отцу, свою бесконечную, никаким здравым смыслом не обоснованную, и никакой случайной нелепостью не разрушенную близость к нему. впрочем, задумываться над этим вопросом приходилось слишком редко. с первого дня жизни, с первого шага, с первого слова отец всегда был рядом. рукой на плече, удерживающей меня от падения со ступенек (детская, по обычаю, располагалась на втором этаже), щекочущим прикосновением коротко состриженного виска к щеке, временами - строго защемившими не в меру любопытный нос пальцами... в этом еще не было осмысленного понимания, что такое мой отец, за что я так люблю его. было необыкновенно близкое, чисто животное сродство. в детской истерике меня мог успокоить только он - самим появлением, звуками голоса, прикосновением. ковыляя по гостиной, где мать, отец, брат и какие-нибудь их знакомые разговаривали или смотрели голо, я с прямотой пущенной стрелы добиралась именно до отцовских колен, где и устраивалась со своими мозаиками, планшетами для рисования и прочими "тихими" развлечениями для самых маленьких.
не знаю, досаждало ли это матери, или она была рада, что ребенок не требует постоянного ее внимания - я почти не помню ее в своей детской. вся основная забота обо мне была возложена на няню. возможно, мать иногда извлекала меня из детской, чтобы показать подружкам - я смутно помню их голоса и платья, сложные прически, прохладные мимолетные прикосновения, новые игрушки и лакомства, которые прочно ассоциируются у меня с гостиной матери; этим воспоминания и ограничиваются.
в первую пару лет меня мало выпускали на улицу - солнце родной планеты было слишком жгучим, и малышу грозило быстрым образованием ожогов. внутренний двор дома был накрыт колпаком силового поля, не пропускавшего лишний ультрафиолет. там были бассейн, детская площадка и сад; хилый цветник, составлявший гордость матери, рос перед парадным входом. степной климат не позволял развести пышные клумбы, вырастить каждую травинку стоило тяжких усилий. в нашем доме был не один, как у остальных, а два садовника, и все же клумбы, над которыми они трудились денно и нощно, не блистали великолепием. хотя, безусловно, и были лучшими в городе.
внутренний двор был, разумеется, вылизан начисто, и в нем недоставало жучков, стеклышек, палой листвы и палочек, которые вызывают у детей восхищение и потребность немедленно завладеть никому не нужным сокровищем. бассейн, после небольшого несчастного случая, в котором я спрыгнула с бортика в воду, но не утонула, а поплыла, был закрыт, а поле, прикрывавшее его - заблокировано кодом. в этом дворе было мало развлечений, и я предпочитала проводить дни в своей комнате, где были игрушки и стена голо, показывавшая канал для самых маленьких. включать ее я научилась почти сразу, как стала ходить - это было вполне обычным для детей. но чаще я выключала звук, и, валяясь на полу, собирала мозаики и конструкторы, лишь изредка поглядывая на носящихся по экрану мультяшных зверей и детей.
игрушки мои тоже были немного не по возрасту, что заставляет меня заподозрить определенный умысел со стороны отца: вырастив уже одного ребенка, едва ли он не догадывался, какие игры какому возрасту соответствуют. если это был эксперимент, то он удался вполне - собрать мозаику из пары сотен компонентов я могла уже годам к двум; при этом вовсе не будучи ранним, особенным ребенком. говорить, напротив, я начала довольно поздно, с небольшой, но явной задержкой. разгадка была проста - мне нечего было сказать; мои желания угадывались и выполнялись практически сразу. должно быть, няня была латентным сенсом, того уровня, когда человек не способен на осмысленные действия, но обладает повышенной чуткостью в отношениях с окружающими.
я практически не помню, чтобы требовала чего-то и не могла этого получить; подобное никогда не было причиной моих слез. их вызывало другое -"не получается". не собирается конструктор, не переключается канал на стенке голо, не открывается окно. я остро ощущала собственную беспомощность по сравнению со взрослыми - это едва ли не самая яркая эмоция моего детства. у няни, у отца, у редко забегавшего ко мне брата получалось все, что они хотели. мой же удел был - постоянно призывать кого-то на помощь, злясь на бесполезность и неуклюжесть собственных рук.
с этой особенностью характера был связан еще один несчастный случай, уже более серьезный. я, конечно, не в состоянии вспомнить, зачем мне понадобилось открывать окно, но желание было очень сильным. пульт управления полем находился высоко, там, куда я не могла дотянуться. я принесла табурет, положила на него коробку с игрушками, влезла на эту шаткую конструкцию и нажала давно знакомую мне комбинацию клавиш. результатом стало падение в окно - поле исчезло, и мне не на что было опереться, когда коробка начала падать с табурета. полет со второго этажа только чудом не закончился переломами или свернутой шеей. я отделалась царапинами, приземлившись на ненаглядный цветник. везение было редкостным - траектория падения могла привести меня и на козырек парадного входа.
был шумный скандал, детали которого, мне, разумеется, были непонятны - помню только встревоженные голоса, резкие нотки в репликах матери, успокаивающий ровный гул отцовского баритона, слезы и оправдания няни. почему отец решил, что ее не уволят, я не знаю - мать была категорически против такого "попустительства". тем не менее, няня осталась со мной еще на год или два.
меня нельзя было назвать непоседливым ребенком; но для няни я была куда большим наказанием, чем простая егоза. как можно сказать, оглядываясь назад, я была тихим омутом, из которого временами выпрыгивали здоровущие черти. случай с окном, случай с отцовским портативным компьютером, опрометчиво забытым в коридоре перед детской и разобранным на детали, полет с лестничного пролета второго этажа вниз на спину брату - разумеется, мимо, еще множество мелких и крупных скандалов... все это было довольно трудно предсказать, предугадать и предотвратить.
все это совершалось в нежном возрасте полутора - двух с половиной лет, что не укладывалось в голове ни у родителей, ни у няни, ни у прочей прислуги, да и сейчас странно оглядываться на этот период, понимая, что к возрасту каждой проделки хочется прибавить год - но нет, это было сделано именно тогда. тогда же я при помощи передач детского канала научилась читать, впрочем, в этом не было ничего особо удивительного для детей нашей расы. тот, кто рос в комфортных условиях (а условия жизни семьи интенданта главной на планете военной базы, потомственного аристократа из древнего рода никак нельзя было назвать некомфортными) развивался рано. впрочем, еще пару лет чтение нисколько не привлекало меня - мне больше нравились голо и аудиокниги, где читать нужно было только названия глав и заголовки видеороликов.
меня часто оставляли одну на много часов подряд, и это меня нисколько не тяготило. общество игрушек, аудиокниг и голостены я предпочитала человеческому. исключение делалось только для отца. няня меня нисколько не интересовала - еще до первых шагов я усвоила, что няня низшее существо, прислуга; это аристократическое высокомерие, несколько странное для ребенка, тем не менее, было определяющим в моем отношении к ней. она кормила, одевала, присматривала во дворе - этим ее роль и ограничивалась; все, кроме ее замечаний, регулирующих мое поведение, я пропускала мимо ушей. в этом, несомненно, было влияние матери. отец, как аристократ-военный, всегда был подчеркнуто демократичен в обращении со слугами, мать же была из рода промышленников, где было принято демонстрировать свое высокое положение каждым словом и жестом. впоследствии влияние отца взяло верх, и я уже не морщила нос при виде повара или садовника, но это было много позже.

18:34 

Кэсс: детство: страх

у любого страха есть удивительная особенность - то, что кажется нестерпимым, пока происходит, через некоторое время кажется менее значительным, умеренно страшным. должно быть, это напрямую связано с физиологией: часть реакции обусловлена только гормонами, всплеском, и когда они нейтрализуются, пропадает то, что заставляло дрожать губы и чувствовать, как взмокшие ладони вибрируют сами по себе, против воли.
однако, это правило имеет свои исключения. всегда есть нечто, что проходит с нами рука об руку до самой смерти, не делается привычным, не затухает, не притупляется. это может быть общим местом для многих - высота или вода, боязнь открытого пространства для выросших на планетах-мегаполисах или, напротив, боязнь замкнутого - для родившихся в среднем поясе или на форпостах. может быть сугубо индивидуальным, непонятным окружающим - мне доводилось знать девушку, боявшуюся инъекций; при том, что в случае самого болезненного вливания боль незначительна и быстро проходит, это кажется странным; встречался парень, который боялся открывать шкафы, другой перед сном блокировал видеофон, опасаясь, что среди ночи тот включится сам по себе.
мой страх тоже был не из распространенных, но причина его была ясна, я прекрасно помню, откуда она взялась. лет в пять или около того я в очередной раз забралась в родительскую гостиную. в ней меня привлекала голостена со стереофоническим эффектом присутствия; моя была дешевле, да и каналы принимала только детские. показывали фильм, один из многочисленных ужасов, богатых спецэффектами и создающих полное впечатление пребывания в сюжете; вдобавок, дорогая игрушка была оснащена проектором эмоций. в частности, поэтому меня к ней и не допускали - такая техника считалась вредной для дошкольников.
запретный плод сладок на вид, и тем слаще, чем строже запрет. выбрав момент, пока родители были заняты где-то подальше от гостиной, я уселась на пол перед голо и начала смотреть фильм. почти с начала, так что я быстро разобралась в сюжете. он был довольно банален. hestaveyi* - призраки умерших - весьма популярный миф, склонявшийся на все лады. призраки - белые туманные силуэты, плотные и горячие на ощупь - посещали тех, кто был виновен в их смерти... да и тех, до кого могли добраться. собственно, это единственный миф на тему загробной жизни, который я могу вспомнить. других и не было, да и к этому никто серьезно не относился - это был чистый вымысел, условность, созданная для фильмов ужасов, и не более того. нигде, кроме кинематографа и детских страшилок эти призраки не фигурировали.
тем не менее, просмотр фильма закончился плачевно. в конце фильма установка давала полную проекцию восприятия главного героя. пятеро призраков окружали его кольцом, не давая вырваться. в чем было дело, чем он им насолил - не помню категорически. проекуия была сделана качественно; я ощутила себя в ловушке, ко мне медленно приближались пять туманных силуэтов, я уже чувствовала исходящие от них жар и злобу. страх парализовал меня, я не могла даже позвать на помощь. ноги стали ватными, я забыла, что это фильм, который могу выключить в любой момент. это была реальность - я и пять призраков, желающих убить меня.
крик застрял в горле, я бессильно сжимала и разжимала кулаки, но страшнее невозможности закричать была невозможность сделать вздох; позже врачи объяснили родителям, что это - нетипичная реакция на инфразвук, за счет которого, в частности, и обеспечивалось эмоциональное воздействие. мыслей не было - ни о спасении, ни о дальнейшей своей судьбе. были я и hestaveyi ...
я не знаю подробностей - как и когда меня нашли, что происходило вокруг; знаю только, что кто-то из старших нашел меня в обмороке возле стены голо. очнулась я уже в детской больнице. пара суток в стационаре - скорее, для профилактики, ибо ничего мощнее легкого детского успокоительного мне не назначили. впрочем, и повода не было - я почти мгновенно забыла все обстоятельства; это, надо сказать, нехарактерно для расы, и рассматривается, как травматическое вытеснение. такая реакция считалась более желательной, нежели все прочие - она не требовала глубокой коррекции. однако, будущее показало, что врачи здорово ошиблись в своем оптимистичном прогнозе.
страх вернулся позже - сначала во снах. сон был прост и жуток - кольцо белых теней, из которого не вырвешься, они все ближе и ближе... хуже того, ни закричать, ни проснуться я не могла. я немела и утрачивала контроль над собой. потом это проявилось и в другом - любой действительно мощный стресс вызывал у меня немоту и приступ удушья, выйти из которого я сама не могла - требовалась пощечина, или нечто подобное, переключающее эту реакцию на иную.
каким образом доблестные психотехники пропустили эту интересную особенность психики, или почему не сочли нужным избавить меня от нее при процедурах модификации - так и осталось для меня загадкой. впрочем, их логика редко поддавалась осмыслению. реакция осталась. не сказать, что она причиняла так уж много хлопот - таких ситуаций было не более десятка, да и окружающие быстро понимали, что нужно делать. но меня она угнетала, как нечто присутствующее во мне и никоим образом от моей воли не зависящее.
в училище я избегала трепа, который разводили соседки в спальне после отбоя - предпочитала воткнуть наушники и засыпать под музыку. не то чтобы они часто касались именно этой темы, но в числе прочих страшных историй поминали и эти; нет, само упоминание hestaveyi не приводило меня в истерику, но что-то мокрое и скользкое проползало между лопаток, и иногда приходили сны. мне и в голову не приходило обратиться к психологу - все мы хуже смерти боялись вердикта "профнепригоден", а психическая полноценность была одним из самых важных факторов. особенности позднего переходного возраста - всплески эмоций, временная неспособность сконцентрироваться или раздражительность - были дозволительны; жалоба на какую-либо фобию могла стать основанием для отчисления. к тому же, мне и самой была противна эта идея - допустить до себя мысль, что со мной что-то не в порядке, что мне нужна консультация или лечение у психолога... нет, эту идею мое сознание отвергало.
эти сны случались не так уж и часто - раз в три, в четыре месяца, и не беспокоили меня в остальное время. реакция немоты и удушья действительно ярко проявилась только один раз - когда я увидела сообщение о смерти брата. из прочих моментов могу вспомнить только своеобразное и не очень-то приятное чувство, с которым я сидела с родителями в той самой гостиной - уже став старше и получив разрешение на просмотр фильмов. отец знал о моем страхе, и всегда получалось так, что фильмов именно на эту тему мы не смотрели - хотя я ни разу не говорила с ним на эту тему. но ощущение дискомфорта и угрозы оставалось, и только годам к двенадцати мне удалось вспомнить, с чем оно связано - облегчения это не принесло, но я сумела оценить молчаливую деликатность отца, без лишних слов ограждавшего меня от новой травмы.
была и другая странная особенность, связанная с этими снами. возможно, у меня был слабый прогностический дар - настолько незначительный, чтобы ни разу не проявиться на осознанном уровне, но достаточный, чтобы изредка проявляться во снах. уже имея в своем подчинении несколько человек, я сумела вывести четкую зависимость: сны снились незадолго до того, как с кем-то из важных для меня людей случалась беда. проанализировав детские воспоминания, я только утвердилась в этой мысли. с расширением зоны ответственности это свойство не появилось, но проявилось. белые призраки снились мне перед несчастным случаем (к счастью, не смертельным) с отцом, перед гибелью брата. довольно долго только эти люди были для меня настолько важными, что проявлялось своеобразное свойство предвидения. потом появились подчиненные - и попали в круг людей, о которых что-то предупреждало меня.
увы, эти предупреждения не стали ничем, кроме проклятья. я не знала ни с кем выйдет недоброе, ни при каких обстоятельствах. я просто знала, что оно случится, так или иначе. и - оно действительно случалось. ничего, кроме нескольких дней напряженного ожидания беды, я не получала - да и случившись, она не приносила мне облегчения, мысль "так я и знала", меня нисколько не утешала.
видимо, в силу того, что я не спешила делиться этим ни с одним врачом, и были периоды, когда сны оставляли меня на долгие годы, ни разу и никто из многочисленных медиков в обоих государствах не добрался до этого страха. многие годы никто из тех, с кем я жила вместе, не обладал достаточно развитой сенсорикой, чтобы сквозь сон ощутить душащий меня страх, а, просыпаясь все же, я никогда не имела довольно смелости, чтобы разбудить спящего и пожаловаться ему. все изменилось много позже, уже в конце жизни - и оказалось, что даже не для медика или психолога, а просто для опытного сенса это - пустяк, мелочь, поддающаяся коррекции за несколько безболезненных сеансов.
однако, повторюсь, это было в конце жизни, а до того глупая история из дурацкого фильма шла со мной рука об руку, определяя довольно многое в жизни. почти каждая потеря сопровождалась этим пугающим ощущением невозможности сделать вздох, издать звук. о слезах или другой яркой эмоциональной реакции речи не шло - так что в числе "ne vei v'janna**" - "не умеющих плакать" - в Корпусе я оказалась с самого начала. впрочем, рано или поздно к этому приходили все, и не так уж и важно, каким именно образом. со мной так, с другми иначе - о барьер невозможности выплеснуть свои чувства хоть в крике, хоть в слезах, разбивались все. сухая и немая истерика - то, что было уготовано каждому. это никого не удивляло - новичкам, еще не ставшим такими, завидовали, хотя по наивности они принимали это свое несомненное преимущество за слабость, и старались подражать старшим. только становясь в свой срок ne vei v'janna, они понимали, что к выдержке и силе воли это не имело никакого отношения - но было уже поздно.
я же пополнила эти печальные ряды в день смерти брата.

* читается как хэставэйи
** читается как нэ вэи въянна.

19:39 

Кэсс: детство: тайна

в нашем доме в каждом глотке воздуха чувствовался некий едва ощутимый, но отчетливо распознаваемый привкус тайны.
первая тайна была связана с отцом. из обрывков его разговоров с матерью, точнее, из ее коротких и высказанных в подобающем знатной даме мягким светским тоном упреков я сумела понять, что некогда отец был далеко не последней фигурой при дворе. в качестве штабного военного из древнего рода военной аристократии он делал карьеру, жил на столичной планете, щеголял на всяких приемах... ему было уготовано блестящее будущее. это было едва ли не самым важным аргументом для моей матери, когда она соглашалась на его предложение. однако, не более чем через двадцать или тридцать лет - тогда еще только родился мой старший брат - отец вдруг оборвал карьеру, сменив должность в штабе на должность интенданта базы на родной планете, расположенной в среднем поясе. от нее до Столицы было не менее двух недель на весьма дорогостоящем рейсе - или около месяца на чартерном, останавливавшемся у каждой крупной планеты по пути.
насколько мне удалось понять, мать до конца жизни не узнала о причине такого решения мужа, и не приняла его, но правила жизни аристократии требовали от нее покориться решению мужа. у нее был выбор, конечно - вернуться в дом родителей, негласно разорвать отношения с моим отцом и жить отдельно. но это не приветствовалось ни в каких случаях, а моя мать была слишком тщеславна, чтобы избрать подобный путь. она отправилась на Алгеду, однако, всю жизнь изводила отца тихими, но навязчивыми упреками. жизнь первой дамы гарнизона не удовлетворяла ее амбициям. она вспоминала о придворном великолепии, представляла, какого положения добилась бы семья, не взбреди отцу в голову испортить все на корню, и чувствовала себя обиженной.
третья дочь крупного промышленника, она не нуждалась ни в чем, кроме блеска света и почестей, которые получала бы она, посещая с отцом какой-либо прием. и именно этого ее лишили, предоставив взамен чужую пыльную планету в глухой провинции, общество местной знати, которую она считала людьми второго сорта, доходящие не сразу и не скоро слухи о бывших подругах... старшие дети (я и мой брат) нисколько не разделяли ее интереса ко всей этой мишуре, твердо определив для себя, что пойдут путем отца - выберут военную карьеру. мне трудно упрекать ее, и все же ничего, кроме брезгливой жалости, эта сторона материнского характера у меня не вызывает.
итак, в доме была тайна, связанная с отцом. он ни разу не ответил на вопрос, ни разу не дал понять, в чем дело. мы никогда не слышали от него ни слова, ни намека, позволяющего предположить, что он был чем-то оскорблен, или натолкнулся на некую информацию, лишившую его лояльности. мы росли в атмосфере классического патриотизма, автоматически вставали при звуках государственного гимна, и бредили о подвиге, за который получим награду из рук Императора. ни единым жестом и ни единым движением губ отец не дал нам понять, что по каким-либо причинам этого делать не стоит. свою тайну, несомненно, связанную с политикой, он унес с собой.
говорить на эту тему было бесполезно - отец улыбался и переводил разговор на другое, мать, может быть, и проговорилась бы однажды, но прекрасно знала, что этого отец ей не простит, а потому молчала. ни я, ни брат, не были с ней в достаточно доверительных отношениях, чтобы обманом или просьбой вырвать ответ; между собой мы обсуждали этот вопрос, но никогда не могли выбрать даже мало-мальски правдоподобной версии. позднее я поняла, что младший брат, любимец матери и поверенный ее тайн, посвящен в этот секрет. но тогда я уже не жила дома, а с братом у нас отношения были довольно натянутыми. он учился на дипломата, всецело разделял амбиции матери, а меня считал дурочкой. этой старой тайной дом был негласно разделен на две половины - на одной были я, отец и старший брат, на другой - мать и младший.
вторая тайна появилась позже, и связана была с гибелью старшего брата. почему отличник учебы, раз за разом лучший на курсе в офицерском командном училище, которому тоже (семейное проклятье?) светила самая прекрасная, быстрая и чистая карьера, после выпуска отказался от всех возможных для аристократа назначений, и выбрал десантный полк на самой границе, куда трудно было заманить хоть кого-то, я не знала. не знал и отец - после училища, по дороге в полк, брат заехал на несколько дней, у них был долгий и тяжелый разговор с отцом, из которого я знаю только, что брат так и не рассказал, в чем дело. категорически, под угрозой ссоры, он отказался отвечать на вопросы; отец принял его выбор - видимо, по себе зная, что бывают такие вещи, о которых нельзя говорить никому.
было ли это связано с какой-то информацией, которую получил брат, с его разочарованием в армии, с откуда-то неожиданно пришедшим отвращением к штабной карьере или во многом декоративной службе в частях внутреннего пояса - я могу только гадать. возможно, позже мы и узнали бы, в чем дело - брат не отличался стоическим упорством отца, и, остыв, наверное, рассказал бы хотя бы ему, что толкнуло его так резко переменить судьбу и броситься в самую опасную и грязную кашу, из творившихся в государстве. но этой возможности нам судьба не предоставила - через полтора года пришло извещение о смерти.
брат погиб в очередном конфликте с сепаратистами, вместе со всем своим подразделением, нам прислали короткое письмо, в котором содержались только общие казенные фразы "погиб геройски на защите целостности рубежей родины" и тому подобная стандартная чушь. было ясно, что погубило его принятое решение, а не снаряд или луч повстанца, ведь последуй он тому пути, что был ему предначертан происхождением и успехами в училище, ничего подобного не случилось бы.
это было второй тайной в нашем доме; одна походила на другую, и, может быть, одна была обусловлена другой. но если отцовская тайна была скорее интригующей, нежели трагичной, с тайной брата все обстояло иначе - в ней был нестерпимо горький привкус родной крови.
для матери это было трагедией; но еще большей трагедией стало то, что я с категоричностью подросткового возраста приняла решение о поступлении в военное училище. "ты погубил одного нашего ребенка, теперь заморочил голову второму!" - как-то бросила она в сердцах отцу, не догадываясь, что я слышу ее голос. упрек не был справедливым - в роду отца добрую пару тысяч лет все выбирали военную карьеру, его сестра и брат отдали военной службе по нескольку сотен лет, и то, что я не видела для себя иного пути, не было обусловлено желаниями отца. дело было в моем почтении к традициям рода, и в примере двух наиболее уважаемых мной людей - брата и отца.
оглядываясь назад, странно понимать, что обе эти тайны отразились на моей дальнейшей судьбе гораздо меньше, чем следовало бы. мне стоило бы сделать вывод о том, что в нашей стране и в нашей армии что-то не так, если уж такие люди, как отец и брат - оба люди чести, воплощение всего лучшего, что было в военной аристократии - избегают карьеры и близости ко двору, выбирая "жить в глухой провинции у моря". в этом, несомненно, вина отца - он воспитывал нас лояльными, патриотичными и безоговорочно верящими во все то, что звучало из новостных выпусков голо и уст учителей в школе. пытался ли он таким образом избавить нас от неприятностей, которые могли бы испортить нам жизнь - неважно; стремясь избавить нас от пути ishe* - диссидентов, наиболее презираемой категории населения - он сделал все, чтобы моему брату пришлось самому открыть для себя некую горькую правду. и, не будучи нисколько подготовлен к этой стороне жизни, к знанию о том, какой процент льющейся из динамиков информации - наглая ложь, как большинство солдат из простонародья, пошедшее на службу в армии, вдохновившись девизом "защити родину, добейся всего", считается пушечным мясом, разменной монетой в любом конфликте - натолкнувшись на эту изнанку великолепия, брат не сумел ни прогнуться под существующий порядок (отец воспитывал нас людьми чести), ни нарушить данную присягу. иногда я думаю, что он предпочел умереть, зная, что смерть освободит его от этого внутреннего конфликта.
но для меня все было совсем не так - брата убили подлые бунтовщики, мерзкие ishe, и я непременно обязана отомстить за него. все-таки мы были детьми своей эпохи и своего общества - нас легко было заставить думать именно так. очень легко боль и скорбь трансформировались в обострение лояльности, в желание мстить, поддерживая государственные устои; мысль о том, что моего брата убило наше государство, не могла зародиться в моей голове - ей попросту неоткуда было там взяться. в этом, несомненно, вина отца. он хотел для нас лучшего, и добился совсем обратного. сын умер, дочь сначала стала фанатичкой, а после и модификатом, для которого закрыт был уже путь назад и жизнь вне армии. и только младший сын, любимчик и воспитанник матери, преуспел в жизни, ни разу не споткнувшись на скользкой и кривой дорожке дипломата, где продуманная подлость считалась за достоинство, а честная прямота - за профнепригодность.
так две тайны нашего дома стали основой для трагедии. для отца все это оказалось тяжким грузом, он умер рано, не дотянув до трехсот, хотя медики обещали ему еще добрую сотню лет жизни. его настигло равнодушие к жизни и апатия, становящиеся толчком для тихого угасания - нередкий случай для расы, но то, что это случилось именно с отцом, было удивительно. он всегда был энергичен, бодр, легко увлекался чем-то - книгой, фильмом, спортом... видимо, именно осознание своей вины и невозможности исправить хоть что-то отбило у него всякий вкус к жизни. к сожалению, меня тогда не было рядом с ним - хотя не думаю, что я смогла бы что-то исправить. отец благосклонно отнесся к моему поступлению в летное училище и службе в регулярных войсках, но перевод в Корпус, которого я настойчиво добивалась с десяток лет, шокировал его, хотя он и скрывал это; в этом моем выборе он тоже винил себя, и дочь-модификат не радовала его взор.


* читается исхэ

22:33 

Кэсс: чужаки

до поступления в летное училище мне не доводилось встречаться с представителями иных рас. разумеется, я знала о них - ровно столько же, сколько и остальные дети. однако, впервые с представителями одной из рас столкнулась лицом к лицу именно в училище. не сказать, что это был приятный опыт. сначала меня шокировал их облик - высокие, белокожие и беловолосые - только брови и ресницы были не снежно-белого цвета а чуть темнее, слишком крепко сбитые по сравнению с нами... но хуже всего были глаза - голубые или ярко-синие. это производило крайне тягостное впечатление, заставить себя взглянуть в эти противоестественного цвета органы зрения - это был тяжкий труд; и в то же время было стыдно за такую свою реакцию на наших верных союзников, доблестных бойцов и так далее. расизм осуждался безоговорочно - все мы служили одному государству, все были ему полезны, и расовой розни быть не должно было. и все же, все же...
впрочем, первое неприятное впечатление было с лихвой подтверждено дальнейшим опытом. мальчики (в их патриархальном обществе уделом женщины был домашний очаг и рождение детей, в военном училище они оказаться не могли), привыкшие решать все вопросы силой, с трудом расстававшиеся с клановой психологией, регулярно становились зачинщиками конфликтов. при физической силе, свойственной этой расе, один парень представлял собой серьезную проблему даже для двух или трех наших, но они сбились в пару стай человек по пять, и вовсю пользовались преимуществами.
командир училища проводил в жизнь очень специфическую политику, по которой во всех конфликтах воспитатели и преподаватели принимали сторону чужаков. разумеется, это не способствовало ни дисциплине, ни порядку - но в противном случае вставал вопрос о расизме, этого обвинения все боялись, как озерной воды. мы боролись, как могли, тоже объединяясь в стаи, чтобы дать отпор наглым и грубым чужакам. охотно верю, что это так и было задумано - при всей громкой демагогии о единстве в борьбе и общих интересах, правящим кругам невыгодно было истинное единство интересов. две планеты, которые заселяли hagerrat*, были весьма скудны ресурсами, они вынуждены были расплачиваться за необходимое сырье, которого не могла дать родная система, своими детьми, отдавая их на службу в армию; но каждый вопрос о расширении зоны жизни неуклонно проваливался в парламенте под предлогом "это может вызвать беспорядки". разумеется, оно непременно вызвало бы их - такого соседства не хотел никто.
если это было продуманной политикой государства, то умной и рациональной - простыми средствами достигался очень большой эффект. вырвавшиеся из клановой дикости мальчишки пребывали в убеждении, что кто кого отлупил - тот и прав, их достаточно долго не разубеждали в этом, и, оказываясь в непривычной среде, они утверждались, как могли - кулаками. нас же наказывали за то, что мы давали им заслуженный отпор; разумеется, вскоре каждый преисполнялся тихой стыдливой ненависти - пресловутого расизма мы стыдились, но множественных тычков и зуботычин, а также выволочек от воспитателей, простить не могли. это не афишировалось - но и не забывалось до конца жизни.
очень показательным стал случай, по которому вступившийся за меня земляк и однокурсник Шеллар - четверо из очередной стаи наехали на меня, желая слегка поколотить и извалять по полу спортзала - получил выволочку, о которой вспоминал вплоть до самого выпуска. его обвинили в нарушении распорядка, в демонстрации расизма и еще в парочке смертных грехов. обозленный и выведенный из себя Шеллар в конце концов заорал на командира училища, самолично разбиравшегося с инцидентом (на пару с хлипким, но темпераментным Шелларом мы, вооружившись парочкой гантелей из спортинвентаря мы нанесли банде не серьезные, но ощутимые повреждения - кто-то получил гантелей по зубам, кто-то по плечу, в общем, компания ретировалась при виде одного из сержантов-воспитателей) "А что мне было делать - к ним присоединяться?! Впятером на одного, да?!". тут командир осознал некоторую странность своих претензий и перестал угрожать отчислением, ограничившись дисциплинарным взысканием и нотацией о недопустимости подобных конфликтов впредь.
впредь конфликтов и не было - мы бы и второй раз взялись за гантелю или штангу, только на этот раз сразу, а не после переговоров на повышенных тонах. а потом настала сессия, все были загружены донельзя, после сдачи экзаменов - присяга; а нахальным hagerrat к тому времени вдолбили в голову, что офицеру-курсанту невместно поднимать руку на другого офицера-курсанта иначе как в честном спарринге. курсантские погоны на плечах заставляли их держаться в рамках своего кодекса чести - надо сказать, крайне жесткого; следовали они ему неукоснительно.
однако, осадок остался, и впредь мне никогда не приходило в голову завязывать дружбу или попросту сближаться с кем-то из них.
других чужаков я видела лишь издалека, и описать могу только две расы. первая - амфибоиды, которым на суше приходилось носить полные скафандры, заполненные жидкостью-носителем кислорода, вторая - прямоходящие рептилии с кожей, покрытой мелкой сухой чешуей. обе расы нуждались в трансляторах для имитации звуковой речи, мышление их было странным и непостижимым. рептилий использовали в качестве обслуживающего персонала военных баз на планетах, где была слишком высокая температура - холод был для них губителен, а жару они переносили с удовольствием, будучи холоднокровными. предназначения амфибоидов я не могу припомнить - кажется, они были некими техниками; мне не доводилось с ними пересекаться по делам, а в бары и прочие места отдыха основной расы они, как правило, не ходили - наши пища и напитки не годились им, музыки и танцев они не понимали, да и драться не любили.
беловолосые hagerrat же служили в регулярных войсках, любили выпить и плотно покушать, потанцевать и подраться - они были гораздо ближе к нам, чем остальные расы. пользуясь своеобразной неприкосновенностью среди остальных, драк они вдоволь не получали - но тем с большим удовольствием вступали в словесные стычки, рано или поздно приводившие к желанному мордобою, но уже разрешенному, при двух свидетелях оскорбления и вызова.
драки заканчивались с переменным успехом - hagerrat брали силой, мы - ловкостью и гибкостью. от нас их отличал внушительный слой подкожного жира - они не казалась толстыми, но мышечный рисунок не был заметен даже на груди и плечах. они выглядели монолитными - текучей, быстрой белой тенью, обладающей отнюдь не бесплотной силой. говорят, на спор один из таких пробил кулаком переборку корабля; вполне возможно, что это преувеличение - но достаточно показательное. но гибкости им, несмотря на первое впечатление, недоставало - именно за счет этого наши и могли выиграть какой-то из кулачных боев. в драке они всегда соблюдали строжайший собственный кодекс, это уважали, и тому, кто провел запрещенный прием, не светило ничего хорошего от обеих сторон.
лица у них были почти человеческие - но слишком широкие и тяжелые, с крупными носами и тяжелыми подбородками, не похожие на наши. да еще и голубые глаза. с белой кожей можно было примириться, да и с белыми волосами (и среди нас встречались светловолосые, хотя и другого оттенка, темнее) - но не с яркой голубизной глаз. голубые глаза были у морских рыб - символа смерти, и отделаться от лезущей на поверхность ассоциации было затруднительно, предрассудки были сильнее нас. да и анатомия - эта восковая гладкость черт отталкивала, вдобавок, у них рано начинала расти борода и волосы на теле; большинство избавлялось от нее, но некоторые щеголяли волосатыми руками из-под закатанных рукавов мундира, это вызывало странное и тягостное ощущение неправильности.
они были бесшабашно смелыми - трусость считалась худшим свойством мужчины, и никто не рисковал обвинять их в ней; гордыми - хотя и затруднительно было понять их понятия о достойном и позорном. так, подлость в адрес врага могла считаться проявлением военной хитрости, а могла - поводом для бесчестья и изгнания из рода, все зависело от сложной системы обычаев и критериев. мы редко затрудняли себя раздумьями на эту тему - просто запоминали, что нужно избегать любого hagerrat, остальное нас не волновало. при случае вступали в драку - стерпеть оскорбление означало не только покрыть себя позором, но и обеспечить себе "веселую" жизнь на многие годы вперед в качестве объекта для насмешек и издевательств; к проигравшим в поединке это не относилось: принял вызов - значит, мужчина, а дальше как судьба решила. после забав детских лет (присяга для них была равноценна совершеннолетию) с женщинами они в драку не вступали никогда, и немалым удовольствием было, собравшись коллективом в три-четыре девушки, дразнить какого-нибудь драчуна в баре, зная, что он максимум ответит встречной насмешкой, но этим и ограничится. однако, насмешек определенного рода (связанных с расовыми отличиями) обе стороны тщательно избегали. дразнили по-иному: тугодумами, молчунами-безъязыкими, балбесами, способными только кулаками махать, повышенно агрессивными...поводов хватало.
однако, те, кому выпадало оказаться с кем-то из них в бою или плену, обычно меняли свое отношение к "рыбоглазым". кодекс чести их был суров и непоколебим, и любой скорее покончил бы с собой, нежели пошел на предательство, начал паниковать или попросту выказал бы признаки страха. сами они не видели ничего ужасного в смерти, но в качестве командиров следовали принципу нашей расы "всегда бороться за спасение каждого из своих", и если для наших офицеров это зачастую было простым трепом, то офицеры hagerrat не тратили слов попусту - они действительно были готовы бороться за каждого на деле. возможно, поэтому ни один из них не поднялся выше уровня среднего командного состава. впрочем, они и не стремились: дело мужчины война, пусть планами тешат себя старики и неспособные держать оружие в руках.
мы не любили их, они платили нам тем же - но лучших товарищей в бою не могли себе представить.


* читается хагеррат

00:30 

Кэсс: модификаты: 1

те или иные процедуры модификации проходили не только военные, но и гражданские лица. многие считали удобным для себя вживить чип, позволявший управлять автомобилем без помощи рукояти и переключателя скоростей; приемники, модули обработки информации и прочую бытовую мелочевку ставили себе все, кто мог это позволить. быстрая безболезненная процедура делала это удовольствие доступным и обыденным.
однако, это едва ли можно было назвать настоящей модификацией; большинство имплантов из арсенала военных было категорически закрыто для гражданской публики из соображений секретности.
первым чипом с контактным разъемом каждый будущий пилот обзаводился на третьем курсе перед практикой; операция не причиняла никаких хлопот. небольшое отверстие на левом виске, которое легко было замаскировать стрижкой - вот и все дела; это было обязательной процедурой и для военного, и для гражданского факультета.
в обязательном порядке делали операцию на глазах, делая ночное зрение, и без того хорошо развитое у расы, абсолютным, а скорость аккомодации - максимальной. ни яркое солнце, ни вспышка не могли ослепить прошедшего через эту процедуру. однако, после нее все же вырабатывалась неприязнь к солнечному свету. солнце не слепило, но зрение делалось чересчур контрастным, мы предпочитали защищать глаза очками. на этом для будущих пилотов гражданской авиации процедуры заканчивались, а для военных только начинались.
дальнейшее зависело от специализации. большинству заменяли височный чип, позволявший управлять самолетом посредством коротких мысленных команд, на более мощный. здесь уже требовалась некоторая адаптация, впрочем, здоровые молодые организмы переносили это без проблем. однако, несколько человек непременно вылетало после тестирования - особенности мозга не позволяли осуществить вживление чипа; их переводили на гражданский факультет, это считалось позорным. следующим этапом было внедрение контактной сетки в роговицу или радужную оболочку глаза - я затрудняюсь сказать точно; результатом было отображение всех показателей навигационной панели на сетчатку при опускании век.
последующие процедуры были сугубо добровольными, однако, от них напрямую зависела карьера. тот, кто планировал отдать армии пятьдесят-сто лет жизни, как правило, редко соглашался на них: впоследствии могли возникнуть проблемы со здоровьем. я же планировала идти до конца, а потому прошла все возможные ступени модификации. все они осуществлялись постепенно, каждая была все более дорогостоящей, а отбор на нее более придирчивым; однако, мне повезло - здоровье позволило дойти до конца.
изменение структуры костей и их состава, которое влекло за собой изменение массы. я весила где-то раза в полтора больше нормы; впоследствии это удивляло многих: при своем росте младшего подростка, я казалась посторонним невесомой - однако, подняв меня на руки, они обнаруживали, что это не так-то легко. кости обретали прочность и большую, чем обычно упругость - это должно было обеспечить меньший травматизм, однако, вовсе не гарантировало неуязвимости: много позже мне в случайной драке сломали ключицу - и, кажется, это не стоило нападавшему особого труда; впрочем, он был десантником, а их модификации были едва ли не самыми мощными. первичные процедуры над периферической нервной системой, изменявшие скорость реакции, над мышцами, которые должны были соответствовать измененным скелету и нервам.
все это не давалось даром - каждая процедура требовала адаптации, которую затруднительно было назвать приятной или легкой; часы работы на тренажерах и инъекции неких гормональных препаратов, особая диета - сплошь отвратительные на вкус коктейли и пресное месиво витаминной биомассы... это были мелочи. расстройства вестибулярного аппарата в этом периоде времени доставляли больше дискомфорта; фантомные боли, временные расстройства восприятия сопровождали период адаптации - он занимал около года. потеря квалификации нам не грозила, каждую новую возможность нужно было отрабатывать на тренажерах до полного привыкания. а тренажеры с удивительной достоверностью имитировали реальные бои и пилотаж.
описанный выше комплекс процедур не считался чем-то особенным, уделом элиты. нет, это был базовый курс для пилота истребителя или курьера, без него не имело смысла садиться в кабину самолета. обычная нервная система попросту не справилась бы с управлением - недостаточная скорость реакции, затраты времени на ручное управление...
о том, какие модификации проходил пехотинец или десантник, я отчасти знала от брата. все вышеописанное - плюс куда больший акцент на мышечную силу и прочность скелета, расширение диапазона слуха, зрения и обоняния. для офицеров был обязателен имплант командной системы, позволявший передавать приказы солдатам, не тратя времени на вербальные коммуникации.
я проходила эти, самые первые, процедуры в гигантском центре на одной из планет среднего пояса. вместе со мной там присутствовало порядка восьми или десяти тысяч человек; центр работал не первое столетие. все делалось совершенно конвейерным методом - тесты, операции, адаптация, отработка на тренажерах, и так по кругу. какой-либо индивидуализации не было; разрабатывать отдельные программы и методики для тех, чьи тестовые показатели на грани нормы, считалось нерациональным - их попросту выбраковывали, как группу риска. таким образом армия лишалась некоторого количества вполне перспективных кадров - но мы хорошо знали, насколько бесполезно пытаться бороться с системой. медики не считали нас за людей - скорее, за полуфабрикат, который нужно рассортировать и обработать годный материал. нам не давали даже тех объяснений, которые мы, со своим образованием другого профиля, вполне могли бы уяснить: все изучали в школах и училищах хотя бы азы биологии, медицины, экстренной помощи и прочих естественных дисциплин. но никто не считал нужным объяснять хоть что-то.
короткая сводка - что будет сделано, какие могут быть последствия в первый период, на что стоит жаловаться, а что стоит терпеть - и не более того. нередко на задающих вопросы медики смотрели, как на говорящий шкаф - с удивлением и недоумением... "это еще и говорить умеет?" - читалось на лицах. с аристократией они соблюдали неукоснительную вежливость, но ничего кроме "это вне вашей компетенции", добиться от медиков было нельзя.
впрочем, мы считали такое обращение совершенно нормальным и единственно возможным - излишнее любопытство рассматривалось, как психологическая нестабильность и недисциплинированность, и никому не хотелось давать повод отбраковать себя на очередных тестах. все мечтали пройти до конца, выдержать все процедуры и забыть о них, как о страшном сне.
на этом этапе о вмешательствах в психику речи еще не шло. производили некую гипнообработку - по слухам, это касалось вопросов лояльности и дисциплины, но, как ни парадоксально звучит, нас это нисколько не интересовало. мы и не сомневались в своей лояльности, а к возможным коррективам на эту тему относились снисходительно - "пусть им будет спокойнее", под ними подразумевались разнообразные службы безопасности. довольно странно оглядываться на такую беспечность - но мы искренне верили в то, что ничего дурного от государства ждать не приходится; те, у кого были в этом какие-то сомнения, до центра просто не добирались: отбор по критерию благонадежности был достаточно жестким.
медики не очень-то стремились смягчать для нас неприятные последствия процедур; среди них бытовало убеждение, что чем меньше препаратов получает модифицируемый, тем яснее и нагляднее картина переносимости. между удобством для нас и для медиков выбирали медиков; мы обязаны были терпеть и стоически переносить тяготы... вот мы и переносили; редко кто-то просил обезболивающее или транквилизатор, это считалось почти что неприличным.
с тех времен мне хорошо запомнилась девчонка-тренер, руководившая у нашей группы спортивными занятиями; в ней на тот момент для меня воплотилось все неприятное, что было связано с пребыванием в центре. молоденькая, едва ли не младше меня, высокая и худая, как тростинка, с высоким пронзительным голосом... она умела достать, довести до бешенства - которое нужно было скрывать, зажмуривая глаза и стискивая зубы. у нее была программа для каждого - и горе проплывшему на одну дорожку меньше, или уменьшившему скорость беговой дорожки. своим визгливым голосом она пользовалась мастерски - ее боялись, и как только она вздергивала подбородок, чтобы наградить кого-то очередной серией воплей, остальные вжимали голову в плечи, а жертва немедленно обретала покорность и утрачивала всякое желание спорить. девчонка носила два длинных хвостика, короткие спортивные шорты, из которых смешно торчали тощие ноги с крупными коленками, и свисток на груди. смешно сказать, но мы действительно боялись ее свистка и следовавшего за ним крика...
много позже я поняла, что по-другому и быть не могло: боль в костях, вечное чувство недосыпа, головокружение и тошнота заставляли лениться, а это могло бы стать опасным. недостаточная нагрузка могла бы причинить порядочный вред здоровью, и позже это было бы уже куда сложнее поправить, вот и руководили программами такие нестерпимые совершенно девчонки, прекрасно знающие особенности нашего расширенного восприятия и бессовестно на него воздействующие. уговоры и взывание к здравому смыслу тут не помогли бы - здравому смыслу свойственно отступать перед стоном ноющего тела; страх же был лучшим аргументом. а если не помогал этот страх - в дело вступали тяжелые орудия: отчисление из-за несоблюдения режима автоматически перекрывало путь к карьерному росту и службе в элитных частях.
позже все сходились в одном - центр был тем, что хотелось забыть, как кошмарный сон; однако, это не произвело на меня должного впечатления - прекрасно зная, что эти модификации по сравнению с теми, что проходят пилоты Корпуса - цветочки, я все равно стремилась туда. и эта награда свою героиню нашла, мои усилия, увы, увенчались успехом. и все началось сначала - но, как я уже сказала, оказалось, что программа центра - курорт и отдых.

21:30 

Кэсс: число три: род Эссох

три - основное число счета: три такта сердцебиения, три основные стороны света, три возраста - детство, зрелость, старость... три - прекрасное число для любого предприятия; четвертый - лишний. но в моей жизни это число повторялось с каким-то особенным упорством - события, люди, места...
род Эссох, получивший свою фамилию от некрупного хищного животного с диким и независимым характером (можно назвать его кошкой; это несущественно) был одним из наиболее древних и знатных военных родов в государстве. в незапамятные времена... впрочем, для кого незапамятные, а для кого и - времена молодости Императора и будущего Полковника, а в то время наследника одного из не менее знатных родов, баронесса Эссох - "дикая кошка" - прославилась на все государство в качестве капитана флагмана эскадры ВКС. в этом роду особенно блистали женщины, так уж повелось.
первым встреченным мной отпрыском рода был немолодой уже мужчина, второй или третий сын. Вэл, Вэллирэн Эссох - тип с прескверным характером и не менее скверным личным делом, совершивший головокружительный прыжок от командира эскадрильи до рядового пилота. причины были банальны - наркотики и регулярные тяжелые нарушения дисциплины; будь он из другой семьи - вылетел бы вон из Корпуса, но ради фамилии его оставили.
и отдали в подчинение мне, только что ставшей командиром звена из трех машин, включая меня же; то есть - под командой у меня были двое. впрочем, Вэл Эссох успешно заменил мне пятерых. вторая была спокойной, насколько это вообще было возможно для нас, покладистой и разумной женщиной немного постарше меня по годам, и хлопот не доставляла, напротив, временами у нее было чему поучиться. Вэл же счел перевод в подчинение "соплюхе" младше его раз... трудно сказать во сколько, как несправедливое наказание. надо сказать, тут мы во взгляде друг на друга сходились полностью - пожалуй, в этом, и ни в чем больше.
когда-то он был таким же, как я - щеголеватым, дисциплинированным, ограниченным во многом карьеристом. я ненавидела в нем то, чем могла стать; он во мне - то, чем был сам. мы не могли бы найти общий язык никакими способами. я была слишком молода, он - слишком стар; бескомпромиссность молодости и негибкость старости пролегли меж нами двумя барьерами.
чуть выше среднего роста, пепельноволосый - на затылке и висках серебристыми искрами мелькала седина, пугающе хрупкий, почти изможденный, с прозрачно-серыми глазами; тонкие резкие черты излишне худого лица, на тонких, в трещинах, губах - вечная саркастическая ухмылка - таким он мне запомнился. в молодости, наверное, он был привлекателен - но с годами это исчезло, хотя его и нельзя было назвать отталкивающе некрасивым. скорее, он был неприятным. вечно небрежно одетый - рукава кителя без зажимов на запястье, брюки измяты, а ботинки не вычищены, хотя, казалось, трудно спрятать обувь от неприметного, но вездесущего обслуживающего персонала, вечно навеселе или под кайфом. в разговорах он был груб - только методика "грубое слово=карцер" отучила его от употребления слов "соплюха", "малолетка" и тому подобных. если мне доводилось отдавать ему распоряжения, я не спускала пальцев с кнопки вызова патруля на браслете - и не раньше чем через год это возымело хоть какой-то эффект. это было дрессурой, а не общением - но другого пути я не видела.
он погиб неожиданно и странно - я бы скорее могла предположить, что он загнется от передоза или отказа нервной системы, нашей "профессиональной" болезни модификатов. но нет - он погиб на учениях, в тренировочном полете, во время грозы. в истребитель ударила молния - и сигнал пропал с мониторов диспетчерской. обломков машины не нашли...
до следующей встречи с кем-то из этого рода прошло лет четыреста. нет, у нас служили и другие отпрыски этого семейства, но мы не пересекались близко. а вот старший группы техников, приемный сын семейства, по обычаю, получивший фамилию, но не титул и права наследника, неожиданно оказался удивительно важным и значимым для меня человеком. мы редко сходились с техниками, хотя и не портили с ними отношения, уважая их профессионализм и блюдя свою выгоду. Рин - полное имя было Ринно, старинное и малоупотребляемое - Эссох всегда был где-то неподалеку; я помнила его в лицо, но не знала ни имени, ни фамилии. но во время одного из рейдов мы оказались связаны одним на редкость неприятным и тягостным делом. об этой истории я расскажу как-нибудь в другой раз; но Рин Эссох стал для меня ello* - братом. только второго (и последнего) человека в жизни после гибели моего родного брата я назвала так. как ни удивительно, он был похож на Вэла, хотя, насколько я знаю, был сиротой, усыновленным семейством в соответствии с манерой знатных родов брать на воспитание детей, оставшихся без родителей.
тоже не особенно высокий и крепкий - худощавый, легкий, подвижный, с серебристо-серыми глазами, тоже пепельноволосый - он был другим. во-первых, он не был модификатом, что само по себе означало совсем иной склад личности. в отличие от нас, он был настоящим человеком с полноценными эмоциями, был способен радоваться и грустить, усваивать какой-то опыт, изменяться. ему не было и ста - но Рин был куда старше меня, хотя по годам я годилась ему в прабабушки. удивительно теплым и живым он был - может быть, мне так казалось по контрасту с собой, но каждый разговор, каждая встреча были - глотком свежей воды, инъекцией желания открывать глаза и жить дальше.
нас многое разделяло - опыт, должности, черты характера, но и многое связывало - воспитание, место службы, происхождение с одной планеты. на какой-то период Рин стал единственным человеком, с которым можно было хотя бы пытаться делиться наболевшим; получалось плохо, мы не умели этого - но и сами попытки приносили облегчение. он умел слушать, не перебивая, не задавая лишних вопросов, лишь временами опуская веки в знак согласия, или вскидывая ресницы - недоумение; ладонь ложилась поверх ладони, и теплое elle** - сестренка - звучало не только в словах, но и в улыбке, в каждом легком порывистом жесте.
он ушел в отставку по возрасту и вскоре умер, вернувшись на родную планету; расставание было болезненным для обоих - мы старались улыбаться друг другу, хлопали ладонью об ладонь, обещали связываться, зная, что едва ли это продлится долго. я даже получила несколько писем, отвечала на каждое, мучительно подбирая слова, но последнее до адресата не дошло - Рин умер, сгорев где-то за год заката долгой и плодотворной жизни, как обычно и случалось. умер еще один мой брат - названый, но не менее от этого родной и близкий.
третьей и последней из рода Эссох стала баронесса Мэирэл, чья слава, пожалуй, превзошла славу "дикой кошки". до определенного момента жизнь ее была ничем не примечательна - пятьдесят лет службы в ВКС, замужество, рождение сына, обычные обязанности и развлечения высокопоставленной светской дамы. однако, началась Последняя война, сын попал в плен, родителям пленных было предложено позаботиться о своих детях не требованиями к государству об обмене пленными, а самим сделать все для прекращения войны. Мэирэл сделала выбор между лояльностью и жизнью ребенка, муж попытался воспротивиться ее отъезду на фронтир - что ж, она выбрала между мужем и сыном; имперская пресса сделала ее одиозной фигурой, Серой Вдовой, мужеубийцей и предательницей - ей было все равно. она сама привела к планете, на которой находился лагерь для военнопленных частный корабль - и она прибыла не одна. матери, сестры, жены других пленных - около тридцати женщин, аристократок и простых гражданок приехали с ней. они ехали наобум, не зная о противнике ничего, кроме пропаганды - "мутанты, монстры, убийцы", зная лишь, что их детям обещана жизнь. их прозвали "бабским легионом" - но уважали; вчерашние благородные дамы работали санитарками в наспех развернутых госпиталях, жили так же, как остальные. Мэирэл была их негласным лидером, и смотреть, как она преодолевает страхи и предрассудки было удивительно приятно. она заставила меня гордиться женщинами нашей страны.
высокая, статная, с широкими бедрами, тонкой талией и пышной грудью - идеальная фигура по нашим меркам - с гривой черных волос, отдельные пряди которых были выкрашены в рыжий, она была удивительно хороша собой; но это было не самым важным - она была умна, терпелива, мудра. Мэирэл Эссох - от фамилии мужа она отказалась - воплощала в себе все лучшие женские качества, а вот недостатков у нее было удивительно мало. пожалуй, к ним можно было отнести излишнюю доброту и вечное стремление решить все наиболее гуманным образом; в условиях войны это не всегда было реальным - но переспорить Мэирэл, в очередной раз защищавщую кого-то, было затруднительно.
она прожила долго, вошла в состав согласительной Комиссии, а потом и временного Правительства, улаживавших дела на аннексированных территориях и выступавших посредниками между двумя сторонами, впоследствии занимала некую высокую должность в координационном Совете Альянса, хотя и не входила в число координаторов - кажется, занималась социальными вопросами. именно это, а вовсе не война и не политика, было ее призванием.
яркая, сильная и смелая женщина... с ней всегда было приятно работать и отдыхать вместе. она была надежной, верной, быть может, немного излишне вспыльчивой или упрямой в трудных ситуациях - но это было мелочью. ей доверяли, ее уважали на обоих сторонах, ее репутацию в Империи не смогли очернить и самые клеветнические статьи в прессе. она же только посмеивалась - "как, меня опять объявили врагом государства? каким же номером? только третьим? я в огорчении..."
я не хочу говорить об ее смерти, скажу только, что это была слишком мрачная и тягостная история, повлиявшая на жизнь слишком многих; но я не хочу вспоминать об этом - для меня она навсегда останется такой, как я увидела ее в первый раз: высокой женщиной с размашистой походкой, с гривой волос, развевавшихся на ветру, с немного робкой, но открытой и приветливой улыбкой. Мэирэл, мое число три... радость дружбы и боль потери... laed! ***

* - читается элло
** - читается элле
*** - читается лаэд (пока, до встречи)

16:53 

Кэсс: Шеллар: заклятый друг

мы родились и выросли на одной планете, хотя вовсе не знали друг друга, ибо жили в разных городах, точнее, я в городе при гарнизоне, находившемся не так уж далеко от столицы (пара часов на машине), а Шеллар в столице. наши семьи не общались - для моей матери семейство, лет двадцать назад получившее наследственный титул, подходящим обществом считаться не могло, а у моего отца и отца Шеллара - он был видным ученым в сфере социологии - едва ли были общие темы для общения, они знали друг друга в лицо, а дети и вовсе не были знакомы.
потому мы встретились в училище, мгновенно узнав друг в друге земляков по акценту и загару. это была ненависть с первого взгляда, причем с одной стороны - мне заносчивый мальчишка из новопроизведенных во дворянство был интересен мало, и каких-то эмоций не вызывал. после первых попыток общения я забыла бы про него - но нас определили в одну группу, жили мы на одном этаже, а потому встречались по нескольку раз на дню. налаживанию отношений это не способствовало. Рэд Шеллар - представлялся он всегда по фамилии, гордясь ей, так его и стали звать даже приятели - был моим перманентным кошмаром, хотя, пожалуй, это слишком громко сказано, но досаждал он изрядно. дурацкие мальчишечьи шалости - вырвать из рук учебник или кристалл, нажать на кнопку выключения обучающей консоли или дернуть за нос, как в школе первой ступени - чередовались с более грубыми выходками. несколько раз он сбивал меня с ног или отвешивал увесистые оплеухи; это ни разу не оставалось безнаказанным - физически я была посильнее его, да и драться выучилась еще в школе на занятиях по военной подготовке куда лучше. в очередной раз отколошматив наглеца, я отряхивала руки и забывала о нем до следующей встречи. что рассчитывать на то, что после очередной драки он успокоится и сделает выводы, не приходилось - нужно было убить его, чтобы он перестал, а неприятностей мне не хотелось.
Шеллар очень гордился титулом, который получил его отец. в училище таких урожденных дворян первого поколения было не так уж и много, большинство старалось держаться в тени и добиваться уважения успехами в учебе и спорте - Шеллару же соображения на это не хватало. отец его написал некий сомнительный фундаментальный труд о наследовании социальных признаков, теория была признана основной и включена в программу обучения, но даже мы понимали, что теория, мягко говоря, глуповата - наследование интеллекта, благонадежности и прочих факторов казалось нам завиральной идеей. вот за эту заслугу он и получил титул - по сравнению с остальными, чьи родители сотнями поколений служили государству в армии, деяние папаши Шеллара смотрелось бледновато - но сыну так не казалось.
амбициозный, честолюбивый и тщеславный мальчик, он осознавал, что рядом со многими проигрывает во всем - в манерах, в воспитании, в уровне развития; но больше всего ему досаждало то, что своеобразного аскетического шика, присущего детям из семейств военной аристократии он не понимал и не умел хотя бы подражать ему. для него благородство и роскошь были связаны неразрывно - как для родов промышленников, а в училище такие были в меньшинстве. тем не менее, ему хотелось доказать всем, что он не то что не хуже - лучше. учился он великолепно, хотя это стоило ему большого напряжения - предметы, связанные с физической нагрузкой, а таких было много, давались ему плохо. были и проблемы с дисциплиной - вспыльчивый, порывистый и несдержанный, Шеллар не умел вовремя заткнуться с многозначительным видом, демонстрировавшим, что прав именно он, а не воспитатель или преподаватель. вступать в пререкания с сержантом, следившим за дисциплиной на этаже я считала моветоном - Шеллар же регулярно ввязывался в перепалки. я заказывала из дома книги, кристаллы с музыкой и травяной чай, к которому привыкла - Шеллар же самые последние популярные фильмы и мелкие предметы быта, дозволявшиеся нам - шикарное световое перо, навороченный браслет-коммуникатор и прочее; я обходилась тем минимумом, который выдавали всем - Шеллару вечно чего-то не хватало, быт училища казался ему слишком скудным.
по нашим ребячьим меркам я была не в пример более авторитетной и уважаемой в училище - на это играло и происхождение, и манеры, и все полученное мной воспитание; для Шеллара это было нестерпимым. почему именно меня он выбрал в объекты ненависти - я не знаю. может быть, играло роль то, что мы родились на одной планете и многие невольно сравнивали нас. и Шеллар этого сравнения не выдерживал.
смешно сейчас смотреть на все эти иерархические и статусные мелочи, которые так много определяли в те почти детские времена - но это было актуально для нас.
позже Шеллар признался, в чем было дело - я с высокомерием девочки из очень хорошей семьи игнорировала его до тех пор, пока он не перегибал палку, а ему хотелось внимания,признания, может быть, даже дружбы. мне же все это было непонятно и неинтересно, я ни разу не взяла на себя труд подумать, в чем же дело. он нападал - я давала сдачи, и этим общение ограничивалось. даже скандал с его заступничеством ничего не изменил - я поблагодарила его, но и только, и впредь не замечала.
после выпуска из училища жизнь развела нас, как мне казалось, навсегда; но в Корпусе я увидела его едва ли не в первый день - уже в качестве командира звена. Шеллар уставился на меня, как на призрак из прошлого - я тоже. тем, что он был старше по званию - несмотря на то, что мы были ровесниками! несмотря на разницу в происхождении! - меня задело, хотя я и постаралась не показать виду. триумф Шеллара продлился недолго - скоро мы сравнялись в звании, и до конца службы уже были на равных; впрочем, оставалось состязание по результативности действй. однако, очень долго мы по молчаливой договоренности игнорировали друг друга, ревностно следя за успехами соперника.
на мой вкус, Шеллар был худшим из командиров. нет, в его эскадрилье всегда была безупречная дисциплина, и результатов они добивались прекрасных. но "попасть в эскадрилью Шеллара" означало остаться там навсегда - за несколько лет он переделывал любого новичка в послушный автомат, ограниченый в наборе реакций. так ему было удобнее, по-другому командовать Шеллар не умел. даже из весьма предсказуемого молодого модификата он делал полного робота - но зато проблем с дисциплиной не возникало. его ребят всегда можно было узнать по зажатости и манере всегда искать взглядом командира. он не руководил - он дергал за ниточки, и куклы подчинялись во всем.
столкнул близко нас шокирующий и дикий по меркам Корпуса случай. его эскадрилья и пара других возвращались с учений на одной из пограничных планет, в это время в соседнем секторе Альянс провел очередной рейд, как всегда с депортацией населения и убийством не прошедших отбор. их спецназ работал... эффектно, скажем так, и наша служба безопасности решила воспользоваться этим. им показали, что осталось от планеты, даже позволили спуститься на поверхность. служба безопасности не учла того, что один из подчиненных Шеллара, новичок, был родом как раз из того города, который демонстрировали. мальчик побродил по руинам родного дома, быть может, увидел труп кого-то из родных... подробностей не знал никто. вернувшись на базу, он сумел найти достаточное количество и комбинацию препаратов, позволивших сделать себе смертельную инъекцию смеси наркотика. каким образом он сумел обойти все психотехнические установки, препятствовавшие самоубийству - никто не знал. разбирательство было скандальным, служба безопасности и Полковник едва не перегрызли друг другу глотки, ища виновного; а по мнению пилотов, всецело виноват был Шеллар, ему полагалось помнить наизусть все подрбности личных дел подчиненных.
его и без того недолюбливали. тут от него попросту отвернулись все. и без того убитый всей историей Шеллар оказался в вакууме - и никто не стремился прийти ему на помощь. явная несправедливость ситуации взбесила меня - хотя я давно была уверена, что на такое чувство уже не способна. я перессорилась с половиной Корпуса, доказывая им всю подлость и недостойность такого поведения; меня не поняли.
я помню полутемный пустой бар, где Шеллар молча глотал спиртное, стакан за стаканом - алкоголь на него почти не действовал, как и на прочих. я пригляделась - он вдруг утратил всю заносчивость и апломб, словно вымерз изнутри. опустошенный, бессильный человек... поднял на меня глаза, на лице промелькнуло что-то вроде "пришла поглумиться?" - и сделал очередной глоток. он не слышал моих слов, не реагировал - словно меня и не было рядом.
- ello, - сказала я вдруг, кладя ладонь поверх его, и в глазах что-то впервые дрогнуло, он поежился... - ello, послушай...
не знаю, что толкнуло меня на эти слова - мучительное чувство несправедливости, ледяная боль, которой пропитался бар, моя взбалмошная и иррациональная натура... неважно; он начал слушать меня, мы говорили и пили поровну, и закончилось все, разумеется, очередным погромом и пожаром в баре и карцером для обоих - это было позволительно в подобных случаях, даже как-то поощрялось. хрупкая психика пилотов требовала более дорогой, чем обстановка бара, починки и в таких погромах мы спускали агрессию, которой всегда было многовато. после этого Шеллара приняли, как обычно, никто не припоминал ему инцидента, и постепенно он пришел в себя.
каким он был? невысоким, узкоплечим, с узким лицом со слишком тонкими чертами, словно скульптор увлекся, ваяя бюст; пепельноволосый и сероглазый, как многие наши мужчины. он носил забавную прическу, оставляя пышную челку и накоротко состригая затылок и виски. челка падала на глаза, он вечно поправлял ее картинным, отточенным жестом. эта отточенность была в каждом его движении, оттого они казались чуть неестественными и скованными, но это не производило неприятного впечатления, скорее, наводило на мысль о сдержанности. пожалуй, он был красив - четкие черты лица, изящная фигура, красивые скупые движения - только жестикуляция была более щедрой, он гордился формой кистей и предплечий, и охотно демонстрировал их.
как я узнала позже, случай с подчиненным заставил его пройти заочное обучение на психолога; и навык ему, увы, пригодился. в эпопее осажденного гарнизона Шеллар работал мастерски, держа в кулаке всех, контролируя ситуацию вокруг себя и умело манипулируя нами - то провоцируя кого-то на мелкий срыв, предупреждающий более серьезный, то на откровенность; успокаивал, дразнил и поддерживал каждого. но ему помочь не мог никто - среди нас не было другого психолога; и когда все окончилось успешно - пришла эскадра, противника выбили с планеты и спасли тех из нас, кто уцелел до этого дня, он сломался. остальные отделались месяцем-двумя в спецклинике (хотя для меня последствия были куда более плачевными, но сейчас не об этом речь) - Шеллар из нее так и не вернулся. что с ним стало - ушел ли он в отставку или так и умер в клинике, мы не знали. спрашивать было не у кого, у нас сменилось командование - после этой истории и Полковник решил распрощаться с Корпусом, которому отдал не сотни - тысячи лет жизни, его заместил Эрг, третий из оказавшихся в невезучем гарнизоне, но самый крепкий из нас... во всей этой сумятице мы, уже относительно придя в себя, не смогли получить нужную информацию.

21:29 

Кэсс: число три: Эрран

Эрран - весьма распространенное мужское имя в обоих культурах, впрочем, в Альянсе произносили Эрэн, но сути дела и значения имени (крупный четвероногий хищник, ближайший аналог - волк) это не меняло. имя это считалось традиционно мужским, женского аналога у него не было - волк считался воплощением мужественности и всех лучших качеств, присущих полу.
Эрраном звали моего старшего брата. как рассказать, каким он был? высокий широкоплечий парень, пошедший в кого-то из предков отца, с правильным, но широковатым и простоватым лицом, черноволосый и кареглазый, он едва ли привлек бы к себе внимание на людной улице - разве что за счет курсантской формы, которую носил с особым щегольством. но все же чем-то особым он не выделялся, хотя в детстве мне казалось, что мой брат - самый красивый из мужчин; отец в этом качестве как-то не рассматривался. не в этом было дело, не во внешности, не в том, что он был лучшим в школе и училище... но как сказать о том, почему он был лучшим старшим братом, которого можно себе представить? нас разделяло около восьми лет, но это ничему не мешало - едва я выросла из возраста детской и няниных забот, брат всегда был рядом со мной. во всех уличных играх мне находилось место, несмотря на то, что в компании брата были в основном ровесники. ребята вскоре привыкли, что вместе с их вожаком шляется мелкая сестренка, и относились ко мне бережно. а брат с удовольствием оставался со мной дома - и нам было чем заняться, мы сражались в военные симуляторы или таскали книги по стратегии из отцовского кабинета и изучали их вместе. брат объяснял мне непонятные термины и на пальцах разъяснял прочитанное. я не помню ни одной грубой шутки или насмешки, какого-то хулиганства в мой адрес, напротив, он часто брал на себя мои проделки и всячески покрывал меня перед родителями. отец обычно знал, кто на самом деле виноват, но делал вид, что верит Эррану. мы часто разговаривали - обо всем подряд, и в этом не было снисходительности старшего к младшей, я не чувствовала себя дурочкой в разговорах с ним. непонятное он объяснял так, как понимал сам. это не было признаком какого-то особенного отношения ко мне - он со всеми держался так. ровесники очень его уважали.
мы были очень близки. когда я перешла в школу второй ступени, Эрран уехал поступать в военное училище. в первом семестре курсантам разрешался один звонок в неделю - не более получаса, новобранцам не разрешали подолгу пользоваться ДС, и большую часть времени Эрран болтал именно со мной. на лето он непременно приезжал домой хотя бы на месяц, хотя приятели в это время вовсю пользовались статусом совершеннолетних и полагавшимся им как офицерам-курсантам бесплатным проездом, чтобы посетить Столицу и другие популярные планеты. нельзя сказать, что он был домашним мальчиком - как и остальные, он много времени проводил в школе и на улице, был завсегдатаем всех игр, которые устраивали дети городка, в том числе самых опасных, да и в любимую забаву, при которой нужно было по жребию задавать глупые вопросы офицерам полиции, рискуя получить взбучку от родителей, которым жаловались замученные полисмены тоже играл - и в свой черед удостаивался наказания. я, Эрран и отец - мы всегда прекрасно понимали друг друга, интересы и развлечения у нас были общими.
Эрран Ринто, командир эскадрильи Корпуса, был почти во всем противоположностью моему брату. утонченный интеллектуал из богемной семьи, каким-то странным капризом судьбы занесенный в армию и даже в элитное секретное подразделение, поэт и музыкант... ничего общего не было - он и выглядел по иному. среднего роста, стройный, хотя не казавшийся худым, какой-то очень легкий, словно всегда готовый взлететь без крыльев, скорее интересный, чем красивый - первое впечатление было скорее негативным. таких богемных красавчиков я недолюбливала. но - оказалось, что я неправа, он был совсем другим. его любили и уважали все, кто знал - тут было второе сходство с братом, но этим все и ограничивалось. уважали за песни и стихи, за смелость и терпение, с каким он относился к новичкам, за внутреннее достоинство, которое сквозило в каждом слове и жесте. Эрран-rain*, Эрран-птица - звали его, а птицей называли далеко не всякого, это прозвище нужно было заслужить.
он был прекрасным командиром, более того - он был одним из немногих, кто действительно дружил с Полковником. у них было много общего. но многолетняя дружба была разрушена тем же случаем, который сделал из Эррана ishe. я тогда почти не интересовалась происходящим в других эскадрильях, но суть дела была такова: Эрран получил приказ об уничтожении многолюдной планеты, отказался, Полковник надавил - другого выбора у него не было, достаточно было сделать поблажку одному, и с дисциплиной было бы покончено раз и навсегда. Эрран подчинился и выполнил приказ - но это было первой ступенькой на долгом пути вниз. Эррану вообще нечего было делать ни в армии, ни в Корпусе - он был слишком тонким и слишком живым.
когда мы сошлись близко, он уже был отъявленным диссидентом и дни его были сочтены - о чем знал он сам, и знал Полковник, но я не догадывалась. я с удивлением поняла, что влюблена в него за несколько лет до того - меня это удивило и испугало: во-первых, модификату вообще не полагалось испытывать подобных эмоций, во-вторых мое чувство было обречено на невзаимность, как думала я тогда. я никогда не считалась красивой - ростом с подростка, щуплая, с плоской грудью, слишком смуглой кожей и неправильным лицом; да и в интеллектуальном плане ничто не могло объединить нас - рядом с ним я была безграмотной девочкой-воякой, а Эрран даже учился в чем-то вроде Академии искусств, и путь летчика начал с должности испытателя. но - все оказалось иначе. нас на две декады по какой-то ошибке засунули на законсервированную базу на планет-форпосте, где ночью температура доходила до -100, да и днем высовываться наружу не рекомендовалось. в тесноте мы оказались лицом друг к другу - и что-то столкнуло нас.
он был много старше меня - и по годам, и по опыту, умнее и образованнее, но ни разу не дал понять этого, ни разу не рассердился на мою безграмотность или безоговорочную лояльность. мы не говорили ни о политике, ни об искусстве - он учил меня гадать по снежинкам, вытаскивал во двор, прикрытый куполом, смотреть, как встает солнце над заснеженными горами, пел что-то, что не пел остальным. за неполные две декады я поняла, что вросла в него, что у нас одна кровь на двоих.. но мы вернулись на основную базу-спутник, через декаду он отправился в очередной рейд - и не вернулся. мне сказали, что он погиб в бою. и еще многие годы мне казалось, что я умерла вместе с ним, лишилась всех чувств - я не подпускала к себе никого, исключением стал только Рин Эссох.
третий Эрран - точнее, Эрэн, но мне удобнее тот вариант имени, к которому я привыкла раньше, встретился мне уже в Альянсе. первая встреча была смешной - я сидела на подоконнике одной из рабочих комнат моего отдела конструкторского бюро, когда в помещение совершенно бесшумно вошел некий тип - я увидела его только боковым зрением, и, попытавшись вскочить, свалилась. незнакомый тип в форме СВБ подал мне руку, я встала и обнаружила, что ростом ему в лучшем случае по грудь - таких долговязых мужчин я еще не встречала, он был даже выше Полковника - но раза в полтора шире в плечах. грубый, нетерпимый, несдержанный хам - таково было мое первое впечатление, впрочем, его я не изменила до конца жизни, ибо грубым хамом он был всегда. глава СВБ Эрэн Сетх был человеком, развязавшим Последнюю войну, и с ним мне приходилось общаться слишком, на мой вкус, часто. в согласительной Комиссии и временном Правительстве он был нашим непосредственным начальником, дружил с Полковником, так что деваться от него было некуда. язвительный, всегда готовый сказать гадость, довести до истерики - нет, он мне не нравился, хотя умом я понимала, насколько верную политику он проводит, что я должна быть на его стороне... что ж, верна ему и нашему делу я была - а любви не было ни малейшей, и это было взаимно.
в Альянсе он считался классически красивым мужчиной - мне же так, помилуй небо, не казалось никогда. мне не нравились такие лица - широкоскулые, с крупным носом, резко очерченным подбородком и полными яркими губами, да и оттенок волос - черный с красным проблеском мне казался неестественным. сложен он был прекрасно, хотя под мешковатой одеждой заметить это было сложно, вдобавок Сетх слегка сутулился. лет ему было чуть побольше чем Полковнику - то есть, столько, сколько в принципе не живут, если ты не Император... мне было трудно воспринять его человеческим существом - скорее каким-то наказанием, ниспосланным судьбой.
я изменялась со временем - по привычкам, по вкусам и представлениям о правильном, и мы постепенно сближались, для этого потребовалось несколько сотен лет работы, фактически, бок о бок и пара авантюр, предпринятых совместно. в какой-то момент я начала считать его в числе близких друзей - привыкла постепенно к постоянному хамству и колкостям. он многое сделал для меня - все с той же грубоватой ухмылкой и едкими комментариями. двумя важным должностями - посла и консультанта по пропаганде на аннексированных территориях я обязана именно ему; он умел убедить, что у меня получится что-то, кажется, зная меня лучше меня самой. и - он ни разу не ошибся. потом была трагедия с его женой - и я неожиданно оказалась в числе тех немногих, кого он вообще подпускал к себе. нас объединяло не только пережитое вместе - но и боль потери. я знала, что это такое - когда теряешь человека, в которого врос, без которого не мыслишь себе жизни; я не могла утешить - но могла молчать рядом или пытаться отвлечь.
и много позже пришла любовь - неожиданно, нежданно, без единого к тому повода, не по моей воле... последняя в моей жизни и до самого ее конца. мы ушли почти одновременно - но я чуть раньше. он был огнем, металлом и ветром - огонь иногда обжигал, но чаще грел, и последние годы оказались согреты этим теплом. третий раз оказался счастливым...

* - читается раин

21:03 

Кэсс: фронтиры - песня

...поздняя ночь на грани рассвета. почти тихо; только где-то вдалеке не на полную мощность работающее звукопоглощающее поле пропускает чей-то крик. но привычный к крику боли - как изрезанные руки перестают воспринимать очередной впивающийся осколок - слух привычно отсекает его, и даже не колет в сердце - устала, сил нет откликаться на каждый стон.
тридцать тысяч раненых пленных в палаточном полевом госпитале - и легких из них не больше тысячи, и на добрую половину не действуют гипноизлучатели, и на половину из них не действуют самые мощные анальгетики. вот так и стоит госпиталь, вибрирующий от стона, от крика - до кровавого кашля, до швов на прокушенных губах, до собственной глухоты. мальчики, девочки, девочек, впрочем, меньше - наскоро проштампованные модификациями, отторгающимися на третью неделю... да и кто рассчитывал, что они проживут три недели? мясо для танков, живой щит. дети - редкому больше двадцати пяти. распахнутые глаза, сведенные судорогой пальцы...
но сейчас не до того - скоро утро, и, может быть, в своей палатке удастся включить поле на максимум, если только генератор не сдохнет, не сядет аккумулятор, и поспать хотя бы пару часов в тишине.
а на небе - красота редкостная, огромные яркие звезды, крупные, близкие... кажется, можно ладонью погладить светящиеся шарики.
...и семь из звезд отливают радужным, и мечутся по небу, окруженные мерцающими вспышками, пять догоняют, оттесняют две к неподвижно застывшей матовой лампочке планеты.
небо ясное, бои в нашей системе?!
вместо сна и отдыха - в палатку связи, пальцы лихорадочно, промахиваясь, все же вбивают в панель код связи с орбитальной базой, да какой там базой. подбитый крейсер висит на орбите, чинит какой-то привод, и попутно прикрывает несчастный не нужный никому госпиталь.
- что это у нас такое прекрасное в небе-то творится? - улыбаться, улыбаться, и чтоб голос не дрожал, а руки можно и за спину спрятать.
- а это у нас бои идут в системе... - улыбается связист.
- а мы?!
- а вам назначена трехчасовая готовность к эвакуации.
- вы там все с ума посходили?! у нас тридцать тысяч и человек пятьсот персонала! какая трехчасовая! это же гос-пи-таль!
- и что я могу сделать? - пожимает плечами связист. - если наши их из системы не вытеснят, будем уходить. мы сообщим перед посадкой...
ну да, поспала-отдохнула.
небо ясное, да это же нереально - и на крейсер все раненые не поместятся, да и треть нетранспортабельна...
- Мэирэл, ты представляешь...
Мэирэл не отвечает, Мэирэл только кивает и опрокидывает очередной стакан - голубоватые фосфоресцирующие в темноте капли скользят по прозрачному пластику, сбегают к губам. судя по тому, что бутылка опустошена на три четверти, Мэирэл уже с полчаса все представляет, и дала соответствующие распоряжения, а теперь запивает впечатления от столь приятного известия. и делается поначалу странно, словно в дурном липком сне - она, женщина строгих манер и правил, этакий эталон для остальных, и хлещет - вот так, стаканами - горлодеровку, которую разве что имперские десантники пили, не разбавляя... и только потом вспоминаешь, что когда-то она была ВКСницей, что, в общем, не девочка, и, наверное, ей доводилось уже так пить. а может, и нет...
Мэирэл протягивает стакан, в который плеснула последнее. жидкость обжигает горло - до кашля... давно не пила уже ничего крепче ягодного вина. и пить-то бесполезно, по крайней мере, не это и не полстакана, и не сейчас. никакого эффекта, только даром потратила продукт.
глаза у Мэирэл трезвые, несчастные совершенно, но сухие - какие уж тут слезы, тут не до слез. и не до разговоров - а о чем говорить? накручивать друг друга? нет, лучше уйти, выйти в ночь, сесть там где-нибудь и следить, как шарахаются по небу радужные звездочки - уже пять, но одна из наших, кажется, теряет ход...
...а трава, уцелевшая после заливки площадки дефолиантами, вымахавшая кое-где почти по колено, щекочет руки, залезает под манжеты и колется. если растереть в руках травинку, то пахнет пряно, свежо и остро, но и запах этот не перебивает подступающую к горлу тошноту отчаяния, беспомощности и проклятого ожидания.
кажется, если перестать прикусывать губы, то взвоешь, и вой твой перекроет весь шум - безысходностью, бессилием, болью чужой и страхом своим, собственным. и - не сделаешь ничего, все распоряжения даны, все приготовления... а, бездна минус восемь, какие приготовления? составить расстрельный список из тех, кто транспортировку не перенесет? отобрать наиболее перспективных?
лица, лица, мальчики, девочки, молоденькие такие, беспомощные, и жить все хотят - пусть инвалидами, пусть придется терпеть не день, не месяц - лишь бы жить. в плену, в чужой стране, пораженным в правах, изуродованным штамповкой - жить, жить, жить... и кому отказать в этом праве? кому перечеркнуть медицинскую карту красным маркером - "на эвтаназию"? кому, и у кого поднимется рука?
а придется, судя по тому, что звездочек осталось четыре, и три из них - чужие. чужие, бывшие свои, совсем свои вот этим мальчикам и девочкам, стонущим по палаткам, да только никто не станет забирать их и лечить, на госпиталь сбросят бомбу, и этим вся помощь ограничится. побывавшие в плену никому не нужны.
ох, больно-то как - прокусила себе до крови запястье. не нужно так, никому и ничему этим не поможешь.
шаги за спиной - кого еще несет, в пропасть всех, в пропасть, по делу свяжутся по браслету, а вот утешителей и советчиков сейчас - ох, как не хочется; ссорой дело кончится, чую спиной, крыльями оборванными, но все еще болящими фантомной болью чую.
психолог альянсовский, вот еще его только не хватало.
симпатичный, конечно, парень - когда наорешь на него, когда вколотишь в лохматую лопоухую (девичья мечта) башку прописные истины - "это не ваши граждане! это не воспитанные у вас! это подростки!!!", когда объяснишь, что половина его методов, рассчитанных на совсем других пациентов, работать не будет, и нужны другие...ох, да какие там методы?! ладонь на лоб положить, за руку взять, прошептать на ухо на родном для пациента языке "все будет хорошо, обещаю", на другого прикрикнуть "как себя ведешь, солдат?!", третьей просто волосы взлохматить, по щеке потрепать - "терпи, девочка, недолго еще"... вот и все методы. да только на всех приемной матерью не станешь, не нажалеешься - не жалости не хватит, времени.
психолог - как его там зовут? не помню... кажется, и не интересовалась ни разу, Альянсовский Психолог, да и все тут - заглядывает в глаза, щурится, настораживается.
- что вы принимали?
вести с орбиты я принимала, хочется ответить, да очередную смену в госпитале - очередную бесконечную смену, с перерывом на пару часов сна, да и не каждые сутки. ничего больше - вот эту вот боль, эту вину перед каждым, кому помочь не можешь, потому что наркотики не действуют, гипноизлучатели не берут, и каждый третий, каждый третий - по живому, на живую, операции...
- ничего. полстакана спиртного.
профессионал все-таки - не отшарахнулся, не обиделся, но и с сочувствием не полез, беседу завел какую-то пустоватую. ничего, хоть время провести поможет.
слово за слово, болтовня сыпется, как мелкий бисер в горсти, пустая, бессмысленная почти, ненужная, не утешающая и расслабиться не позволяющая, и вдруг встает резко, кивает:
- подождите пару минут, хорошо? - не спрашивает, утверждает.
и возвращается с чем-то большим и темным в руках. молча отдает, уходит.
гитара.
ох, да что же с ней делать? в школе второй ступени играла, потом в курьерах еще немного баловалась, слух есть, голоса немножко тоже - да на кой мне этот инструмент, что с ним делать? по голове кого-то двинуть? разломать со злости?
да только руки сами ложатся на струны, проверяют строй, щелкают по сенсору - пониже, пониже; и не спросишь уже вслед "как узнал? как угадал?"... профессионал. первый аккорд неудачный, второй - руки давно отвыкли, и сразу ноет кисть в сгибе, и тянет в ладони сухожилие, непривычно все же...
... в горле першит, и страшно даже выдохнуть, и слова на язык просятся, путаются, слишком много слов, слишком много хочется сказать сразу, надо же, как давно в руки не брала, и почему же, что мешало-то? плакать стихами, мелодиями ведь куда легче себя заставить, ком в горле не застревает. аккорд, еще аккорд, вот так - тоненькая ниточка мелодии, сплетается потихоньку. слово, еще слово - что-то получается, только страшно немного, кажется, сейчас дрогнут пальцы, и криком оборвется строка, и нельзя так... суше, четче, бесстрастней - пусть не слова говорят, не голос дрожит, пусть мелодия все расскажет.
как положено по канону - без повторяющихся ритмических ходов, без четкого размера, без рифмы, не солдатскую же маршевую сочиняем... а вот эту строку убрать, слишком откровенно и слишком личное, а вот это, напротив, хорошо. вот, готово. песня. сама себе не верю...

я вернулась к тебе, моя родина,
убивающая детей на взлете -
что же ты не рада мне,
что ж не встретишь чашей воды?
родина моя, родина - нет у меня другой...
...переломлен мой клинок.
я вернулась к тебе, моя родина,
позабывшая о праве и чести,
что же молчат твои диспетчеры,
что же не дадут коридор?
родина моя, родина - я не забыла тебя...
...имя мое под запретом.
я вернулась к тебе, моя родина,
утопающая в крови лучших из лучших,
что же ты разучилась плакать?
что же ты отводишь взгляд?
родина моя, родина - обернись...
... разрешение от обетов дано мне.
я вернулась к тебе, моя родина,
выцвели твои флаги, и покрылось патиной серебро.
что ж никак не очнешься от сна,
что же ты все не сменишь курс?
родина моя, родина - безумная птица...
...путь мой тенью скрыт.
я вернулась к тебе, моя родина,
ставшая берегом океана смерти,
что же ты до сих пор пьешь эту воду?
что же никак жажду свою не утолишь?
родина моя, родина - я тебя не прощу...
...я буду служить тебе.

а имперцев из системы выбили, обошлось.

14:27 

Кэсс: ночной разговор

так быть не может - и не будет, но все же - сном, серебряным песком, насыпанным в глаза, температурным бредом представляется порой: я вздрогну, задержав над клавишами руки, поведу лопатками, почувствовав взгляд, и кожей над "портняжным" позвонком определю, кто смотрит мне в спину.
обернусь через плечо, не позволяя ни бровям приподняться, ни зубам прижать губу.
улыбнусь.
- здравствуй, - скажу я.
здравствуй, скажу я, здравствуй, зачем ты здесь, зачем пришел, уходи, я не хочу видеть тебя, я не хочу знать о тебе, если уж не могу не помнить и не вспоминать. ты мне не нужен, неинтересен ты мне, знаю я тебя, знаю наизусть - давно, давно, слишком давно. до предугадывания безошибочного, до щекотки в пальцах от оплетающих их нитей, протянутых к марионетке-тебе, до знания, каким словом, взглядом, жестом убить - и каким возродить к жизни; и противно мне от этого, ах, если бы ты знал, как противно мне именно от этого!
взгляд был - снизу, и было хорошо; взгляд был - по прямой, и было не очень-то хорошо, но терпимо еще; а потом я почувствовала, что смотрю на тебя сверху вниз; и взгляд этот, знаешь, лег мне на плечи неподъемным грузом. именно это - все остальное стерпеть можно было бы, право слово...
так не должно было быть, ты на неимоверное количество лет выбил почву у меня из-под ног; словно сместился центр вселенной, и навигационные приборы отказались вдруг работать. эгоистично, может быть, звучит - мне все кажется, ты должен был держаться, не только себе, но и мне должен; держаться или уйти. я не могла быть тебе опорой, и как ни старалась - не вышло; а ты ведь помнишь, я старалась, о, как я старалась; теряя здравый смысл и здоровье в желании суметь сделать все. поддержать и успокоить, быть всегда начеку и готовой ко всему, быть сильной, верной и надежной - опорой, опорой.. а хотелось мне быть - не опорой, а опирающейся, не помогать, а принимать помощь. наивно и нелепо? да пусть, говори, что хочешь. я хотела - этого.
- хочешь чаю?
нет, не все остальное, на самом деле - еще кое-что не прощу никогда, никогда не могла простить, только старалась не думать, не ощущать, выморозить в себе это странное, глупое, детское такое чувство преданности отцом. отец, кстати, меня никогда не предавал. а вот ты... "жертва инцеста", посмеялся недавно надо мной Э.. впрочем, совершенно неважно, кто; важно, что получил за это немедленно и резко - потому что, на самом-то деле, был прав, но есть та правда, которую лучше не произносить вслух. нельзя ее произносить вслух, она становится бактериологическим оружием - беспощадная и безразличная, проникает в кровь и отравляет ее. хотя о том же мне много раньше психолог говорил; чуть корректнее, правда, но смысл, смысл...
а ты, наверное, любил меня; верю, и верила всегда, да и как там не верить - в голосе и в дыхании, в пальцах, ложащихся на запястье было искренне так, и нежно временами, бережно и тепло... и вот именно этого-то я тебе простить не могу; что при всей своей нереальной наблюдательности, при чувствительности оголенного нерва - не видел, не понимал, не хотел чувствовать; сказочку создавал на почти пустом месте - слепую и глухую сказку, не похожую ничем на жизнь. видишь, в какие узлы иногда завязывается веревка жизни? не прощу за то, что любил. смешно, правда?
кто, когда научил тебя предавать бездействием, уходом? кто, когда обманул тебя, сказав, что недеяние не есть осознанное предательство? ты знаешь, о чем я говорю - и не смей возражать о боли; боли-то у нас было поровну: твои подчиненные, мои товарищи. твои бывшие подчиненные, мои бывшие товарищи. поровну; да только ты ушел в отставку, оставив их, еще давно, когда нам и присниться не могла Последняя война. а значит - и этих ты не уберег; как всегда... только и не пытался - в этом случае; сказал - "я не могу, прости". конечно же, я простила - а они простили, как ты думаешь? наверное, простили. перед лицом вечной ночи пространства до обид ли...
- черный или зеленый?
как-то мы не выучились за все годы идти в ногу, танцевать под одну музыку, двигаться в едином ритме, вот досада; и я шла - только вверх и в гору, вперед и вверх, как научили, и по-другому не хотела и не умела просто. от запуганной девочки, шарахающейся от каждой протянутой ладони - до отточенной улыбкой бьющего наотмашь по камерам официального лица; и дальше - до разогнувшейся пружины в груди, до собственного ощущения свободы и права быть счастливой. а ты? вечный харизматик, вечный лидер, умница и руководитель от рождения, умеющий сказать и сделать; чем ты оказался в конце концов? тенью, смутной тенью, не знающей, на каком она свете. спиртное - бутылками, потом стимулятор поутру, и вперед, монотонно, автоматически выполнять что-то, не думая зачем, почему, для кого. лишь бы оставили в покое, лишь бы досидеть до конца дня и вернуться домой, к новой бутылке.
я хвастаюсь? да нет - удивляюсь: твой старт был куда выше и лучше, и у тебя было все - так куда же ты это дел, на что растратил? на больную совесть? на нелепые проекты сделать все так, чтобы все, абсолютно все были счастливы? чтобы во все раскрытые рты насыпать горсть сладкой каши?
- с сахаром?
а было время, когда я восхищалась тобой, когда сердце замирало - я протягивала руку, чтобы убрать травинку из твоих волос, и губы кололо миллионом мелких иголочек, и дыхание замирало, прячась в груди и не желая вылетать наружу; и я радовалась, что очки темные - в пол-лица, не видно глаз. а было время, когда я искренне верила, что смогу тебе помочь, что обязана, не могу не помочь, что смысл всей моей нелепой такой жизни в одном - помочь тебе пройти по своему пути.
и ради этого можно было закрывать глаза и впускать тебя в себя, радоваться твоей радостью, касаться кончиками пальцев твоей улыбки, вдруг ставшей легкой и свободной... было время. больше не будет.
ах, командир ты мой прекрасный, многоопытный - знаешь ли, многое я поняла, уже расставшись с тобой навсегда. например то, что мы, глупые дети, которых тебе приходилось нянчить, вместо того, чтобы командовать, почитали за несомненное достоинство - ты никогда не прессовал нас и другим не позволял, оберегал тщательно, отбирал самых перспективных и старался сделать из них людей - обратно, после того, как психотехники всеми силами старались людей в нас убить - что не достоинство это; и гордиться тут нечем, а только по рукам бить за эти игры. нас, однажды искалечив и сделав уродами, физическими и моральными инвалидами, старались хотя бы от лишней боли оградить; от совести, жалости, ответственности, прочих "ненужных" эмоций. а что делал ты? пытался отменить эту обработку, выдавал каждому зацепку, по которой можно было сказать о себе "я - живой!". сколько таких мифов ты вырастил, заботливо лелея первые ростки? ты хотел, чтобы мы были людьми - после того, как по открытой тобой же методике в нас людей убили... зачем? о ком ты думал? о нашем благе? болото, как бы не так - о своем, о своей совести. совесть свою ты пытался заткнуть; мифы о человечности, диссидентские песенки, вольнодумные беседы - да лучше бы ты был тупым автоматом, делающим из подчиненных тупых автоматов; автоматам не больно. потому что потом, когда приходило особо грязное задание, ты не садился в машину сам и не вел никого за собой - ты, как и положено, передавал приказ. и выполняли его твои полуживые игрушки - и ломались, конечно. как не ломались бы, не позволяй ты всего этого вольнодумства, песенок и сказок... мне есть кого не прощать тебе - хотя бы одно имя; имя, которым можно хлестнуть по лицу наотмашь. твоя вина, от начала и до конца - твоя вина. и не говори, что для него-то все кончилось лучше всех - ты на это рассчитывать не мог. игрок, жалеющий пешек и проигрывающий партию, родитель, жалеющий ударить по рукам ребенка, лезущего в розетку - никогда не думал о себе так?
ладно, что там перебирать старые обиды - что это теперь исправит, что вернет. нам друг друга не простить - уже никогда, и рядом спина к спине не стать нигде, ни при каких обстоятельствах. вспомнить ли хорошее, то, чего было - много, навалом, счастья горой; счастья с легким привкусом анальгетика, счастья, которое пьют онемевшими от заморозки губами...
- держи, осторожно - горячий!
бессмысленны мои слова, правда? призракам в лицо и вслед говорить - одно и то же; нет разницы, как далеко соседний берег - всего лишь шаг или пять миллионов лет... голос летит - времени и пространства не зная, не находя - да и не пытаясь найти; ночная выдумка, случайная иллюзия - несостоявшийся разговор, которому никогда не быть. паутина упреков и оправданий, обид и нежности; плотный клубок бывшего, отболевшего почти - и все же оставшегося. шрамом на губе, уплотнением, заметным лишь если языком провести с нажимом, невидным постороннему глазу. шрам на губе, шрам на памяти, неизбежность не-прощения и не-забвения...
- уже уходишь? ну, до встречи.

16:26 

Кэсс: экстремальный туризм

Снег. Снег, снег, снег. Лед. Лед, лед, лед. Скалы. Снег. Лед. Левую ногу вверх, на уступ. Правую руку вверх, на другой. Правую ногу вверх, на выступ. Левую руку вверх – промахнулась, пробую еще раз. Снег сверху. Снег снизу. Лед слева, лед справа. За спиной – прозрачная лазурная бездна. Вверху горы, внизу горы. Правую руку вверх, левую ногу вверх...
И так – четыре часа подряд.
Наконец – привал, маленькая заснеженная и обледенелая (а как же иначе?) площадка. Сижу на краю – нет сил подняться и пересесть подальше. Взгляд упирается в снег. Если поднять глаза, то увидишь небо, скалы и снег.
Снег, снег, снег.
Холод. Ободраны в кровь руки, потому что перчатки периодически сваливаются, и надевать их некогда, так и лезешь еще минут десять-двадцать с голой рукой. Ноют и не могут расслабиться натруженные на подъемах мышцы. И – снег, везде этот клятый снег. В рукавах, в манжетах, в отворотах брюк, за воротником, в карманах, в капюшоне и на лице.
Зимний горный туризм. Легонькая трасса, для основной команды – разминочная.
Рюкзак весом в две трети моего собственного – снаряга, продукты, запасные шмотки, еще какое-то добро всей команды. Четырехчасовой подъем, отдых, двухчасовой, обед, четырехчасовой подъем, ужин, сон. Завтрак, подъем.
В момент тупого отчаяния, в долгожданные полчаса, когда никуда не нужно лезть – в расписании это называется отдыхом – хочется только сидеть, уставившись себе в колени, растирать руки и думать о том, что впереди еще шесть часов такого вот приятного времяпровождения.
- Смотри, как красиво! – говорит, подходя сзади, Джарет.
Поднимаю глаза, смотрю, куда показывает.
На горы.
На проклятые, покрытые ненавистным снегом, омерзительные горы!
- Где?
- Что «где»?
- Красиво где?
- Вот... – и показывает рукой на горы, удивляется, пожимает плечами. Уходит. И слава небу, что уходит, потому что хочется подняться (а силы ради такого развлечения найдутся) и, взяв крепко за грудки, спросить «Это твой приятный и полезный вид спорта? Это легонькая трасса? Это хороший отдых? Ради этого я поссорилась с Роем так, что не знаю теперь, имеет ли мне смысл возвращаться домой?»
Горы, наверное, красивые. В голографических заставках окон или на снимках – самое им место. Приятные картинки. Живьем – спасибо большое, заберите, пожалуйста.
А назад поворачивать уже поздно. Точка, от которой можно было самостоятельно вернуться пешком, пройдена трое суток назад. Вызывать флаер спасателей? Стыдно, неловко – без причин, просто по усталости... Нельзя. Нужно дойти, вытерпеть еще полторы декады. Говорят, после перевала будет легче – спускаться все же. И привыкну, обещают.
За пол-декады, правда, не привыкла. Видимо, адаптивность нарушена.
Радость одна – Джарет, белобрысая, сияющая до ушей радость, смеющаяся каждой шутке каждого из команды, искренняя и наивная. Джарет, который постоянно где-то рядом, слышен его голос, и, раздавая еду, он сажает меня рядом с собой и бдительно следит, чтобы съела до конца, всю порцию с выверенной по нормативам калорийностью, и это так смешно и трогательно, что можно и мутно-розовый бульон выпить до конца. А еще вечером можно просидеть половину часа у обогревателя, поболтать.
И сердце привычным образом ухается в пятки, когда протягивает руку «дай-ка я тебя от снега отряхну!» и лупит перчаткой по рукам, по ушам, скорее, хулиганя, чем действительно что-то стряхивая. Сердце ухается в пятки и возвращается обратно, но не немеет во рту язык, и руки не делаются ватными, как там, внизу.
Немеют только мышцы в плечах и голенях, немеют, а потом отогреваются и начинают болеть так, что кажется – судорога, потом боль уходит, и остается ноющее напряжение. Заснуть невозможно – ворочаюсь в спальном мешке с боку на бок, и в каждой позе – неуютно, неудобно, больно. Холодно. Хотя в палатке тепло. А чем дольше лежишь, тем сильнее кажется, что не заснешь никогда. Можно считать про себя, можно петь про себя, можно слушать музыку – толку-то, сон не приходит. Тогда проще тихонько встать и выйти к обогревателю, имитирующему костер.
- Что ты тут сидишь, все уже спят давно! Завтра будешь никакая!
- Холодно, заснуть не могу.
- В палатке холодно?!
- Ну, мышцы болят... устала слишком. Не могу согреться...
- Пойдем, ко мне в спальник залезешь.
А вот теперь, пожалуй, можно и спать идти – уж согрелась, так согрелась. Жаркой волной прокатился по телу испуг. Нужно решить – согласиться (сотня аргументов «за», только один «против» - зато какой весомый), или отказаться (непременно нужно отказаться, но до чего же не хочется, невозможно). Согласиться – словно в бездну сигануть, словно с обрыва сорваться, в нежную неизвестность, в ласковую, желанную опасность. Отказаться – остаться хорошей правильной девочкой, верной и преданной... и ненавидеть себя за это.
И в чем проблема, собственно? В том, чтобы заснуть нормальным здоровым сном рядом с другим туристом? Заснуть, между прочим, а не чем-то еще заниматься. В спальнике оно неудобно, между прочим. Практически – нереально. И никто ни о чем подобном не думает, правда? Особенно – я.
Простое дружеское предложение. По разряду заботы о новичках. А лишние мысли – отставить.
- Пойдем. А мы поместимся?
- Спальник большой, а ты – нет, - смеется.
Поместились, разумеется – с такими усилиями, что теперь, кажется, и дышать по команде. Впрочем, через десять минут выясняется, что места вполне хватает обоим, хотя и притиснуты друг к другу впритирку. Но если, лежа на боку, положить голову Джарету на плечо, а он опустит руку тебе на грудь, то получается тепло, уютно и удобно.
Первые несколько минут.
Потому что шею щекочет тепло дыхания, потому что расслабленные пальцы лежат на груди ровно так, что ни туда, ни сюда – и не ласка, и не то, что можно игнорировать. А пальцы просто лежат, и тот, кому они принадлежат, кажется, уже заснул. И мучительно тяжело, практически невозможно, но нужно сделать кое-что: положить свою ладонь поверх, и чуть прижать ей чужую. Стараясь дышать и двигаться так, словно сплю, словно – во сне, ну просто захотелось же замерзшие руки обогреть. Бывает...
Перед глазами – цветные пятна, и сознание уплывает куда-то за горный перевал, потому что его ладонь уже сама чуть, едва заметно надавливает, скользит немного вниз, возвращается – уже кончиками пальцев проводя по контуру груди.
Медленные, мягкие движения, неторопливая полусонная игра. Нельзя двигаться, и дышать нужно размеренно, ничего нельзя – только чуть посильнее прижаться лопатками, только убрать чуть в сторону локоть, пропуская плавно двигающуюся по плотной ткани свитера ладонь. И чувствовать на шее за ухом – не прикосновение даже, дыхание, а потом легко, почти незаметно (ага, только словно током бьет) губы касаются уха и тут же отодвигаются вновь.
Вот так и сходят с ума – от беспомощности, от желания, от страха. Потому что представляю – а вдруг сейчас вылезет из спальника, из палатки, и за руку вытащит, куда-нибудь, где никого не разбудим и никому не помешаем. Я пойду, даже не задумаюсь, и буду умирать от радости... а потом наступит утро. Утро возвращения. Аэровокзал. И придется выбирать – пойти за Джаретом или пойти навстречу Рою.
И куда бы не пошла – радости не будет.
Ни любви, ни верности, пребывание рядом телом, а не сердцем - но без терпкого вкуса предательства; или любовь и верность, и крыло к крылу всю жизнь, но - на предательстве, на обмане – хорошенький выбор...
«Сколько лет я тебя знаю, Джарет?» - хочется спросить. Столько люди в зонах экологических катастроф не живут, право слово. С тебя все началось – первый шаг в этой стране, и хорошо бы, если бы тобой и кончилось. Да только вряд ли. Без шансов. Сколько лет этой надежной дружбы с лишними и нездравыми элементами эротики? Зачем все это? Поставить бы точку. Да только сил нет - ее ставить.
У обоих нет, как показывает практика.
Практика – это рука, двигающаяся по телу, скромно, по одежде, но – круги перед глазами, и дышать приходится носом, тихо-тихо, на четверть легких, потому что иначе – вздох-стон захлебнется всхлипом, громко, слишком громко, в той же палатке спят еще четверо. Проснутся.
Как заснули, когда – не вспомнить утром, только искры от счастья из глаз сыплются. И пусть по спине синяки, и ощущение – как из-под пресса, затолкал локтями и утром вообще едва не придавил совсем. Но до этого – было же, было: переплетенные пальцы, упругие касания, вычерченные под грудью иероглифы.
И легче подъемы, и снег не так раздражает – знаю, зачем это, знаю, за что плачу. Нужно просто дождаться ночи.
Дни – страшные, как мои сны. Самый большой кошмар – в комбинезоне вылетит батарейка, и придется сушить его как в древние времена – над обогревателем. И надевать с утра полусырой. Батарейка вылетела у одного парня, ему нашли запасной комбез, но еще одного нет. Значит, у меня непременно вылетит.
Вывихнутая, но вовремя вправленная рука к вечеру перестает болеть, но второго впечатления класса «люкс» не хочется – поболталась на одной руке над пропастью, начисто забыв про пояс-антиграв, и что его нужно было другой рукой включить. Пока пальцами показали, пока за воротник зацепили – сустав высказал свое мнение о таком времяпровождении.
А дальше-то все веселее, ночь вторая, рука – под свитером, теплые, нежные пальцы, жесткое ребро ладони. Не развернуться лицом к лицу, но и не нужно – чувствую всей спиной, прижаты друг к другу слишком тесно, а на голой коже – горячая ладонь, движется от впадинки между ключицами до бедер, задерживается на груди, останавливается. Все, что может быть в этой общей палатке – но как же это хорошо.
Прикусываю рукав свитера, прикрываю глаза, лежу молча и не двигаясь почти, только иногда рука ложится на руку. Слова запрещены – нужна тишина, дыхание под контролем, только эмоции скачут, шальные, как камни, срывающиеся с обрыва. И счастье – небо, сколько счастья может быть от таких простых и невинных почти ласк.
Дни кажутся радостными, и ничто не может выбить из состояния бесконечного счастья.
- Пойди сделай суп, - говорит капитан группы. – Там у меня в сумке белая банка, разведи ее.
Серо-желтый порошок сыпется, как нарисовано на этикетке, в кипяток, согретый на мини-печке. Вода мутнеет, но не загустевает. Может, еще подсыпать? Пожалуй. А то эту воду супом никак не назовешь. И еще подсыпать. Кажется, банка кончилась, но это еще далеко не суп.
Нужно налить пробу в стаканчик и отнести капитану.
- Что это??? – он ошалело смотрит на серый бульон в стакане. – Ты сколько туда насыпала?
- Э.. ну, я сыпала, чтобы вышел суп.
- О-оооо, - стонет капитан, а потом начинает через смех объяснять. – Это витамин-энергетический бульон, супом его только называют. Вот здесь, в этом стаканчике – ну, всей группе на сутки хватит. Понимаешь? Нужно было сыпать чуть-чуть?
- А почему у вас на банке не написано, сколько?
- Зачем, все и так знают норму...
- Ну, вот не все, - фыркаю, краснею, и все же смеюсь. – Это фатально?
- Да вовсе нет, запас есть.
- Ну и славно.
Ничего, кроме смеха, эта ситуация не вызвала – а декаду назад сгорела бы со стыда, не знала, куда себя деть. А сейчас – словно все комплексы вылечил кто-то заботливый и опытный.
Третья ночь – все как-то иначе, и куда больше страшно, и ярче, хотя куда уже, кажется, ярче-то, и так страшно не выдержать, на краю обрыва не удержаться, шарахнуться вниз, чтобы уже ничего и никогда не было, потому что лучше этого – ничего быть не может.
Нажимает на плечо, поворачивая на спину, а развернуться особо и негде, поэтому наваливается сверху и сбоку – тяжело, почти больно. Плечо вдавлено в твердое дно палатки, но не до плеча. Одна рука тянет застежку свитера, другая – под затылком. Лица в кромешной тьме не видно, но, кажется, губы плотно сжаты, и в движениях у него – какая-то чужая, незнакомая резкость. Отворачиваю лицо, подставляя ухо под губы – но ладонь под затылком сжимается в кулак, захватывает волосы и тянет, заставляя повернуться. Пальцы больно и резко стискивают грудь.
Оказывается, он может и так.
Мыслей нет, ничего нет – одно буйство эмоций, счастье и желание покориться, прогнуться под эти руки, под эту силу. Только бы – не останавливался, только бы не ослаблял хватку.
Не останавливается – опускает голову, целует в губы. Жестко, властно - господин и хозяин.
Н-да, отмечает вяло трепыхающееся сознание, это вам не поцелуйчики при луне в саду. Это что-то совсем другое, важное. Страшно, на самом деле. Слишком много в этом – вопроса, а есть ли у меня ответ?
Кажется, есть. Кажется, не нужно больше колебаться и выбирать. Нужно просто пойти за Джаретом в помещении аэровокзала. Отвернувшись, прикрыв глаза темными очками, и старательно не видя ничего и никого, кроме широкой спины и серебристо-белого затылка.
И тогда все будет хорошо, раз и навсегда.
- Джарет, зараза, - голос проснувшегося капитана группы – словно ведро ледяной воды на голову. – У тебя же палатка есть, поставь и делай, что угодно.
Все-таки разбудили. Либо шумом – дыханием, шелестом рукавов о ткань, либо эмоциями.
- А зачем? – бодро и весело спрашивает Джарет.
Это уже не ведро ледяной воды, это целый танкер ее.
Отодвинуться, хотя это и невозможно почти, отползти на все те миллиметры, которые позволяет спальный мешок, сжаться в комочек, прикрыть глаза – и не дышать. Дышать слишком больно.
Отодвинуться, оборвать все связи, пронести вокруг себя обиду, как силовое поле комбинезона – не позволяя приблизиться к себе, промолчать всю декаду до окончания веселой горной прогулки.
Не интересоваться подоплекой поступка, даже не задумываясь, взять всю вину на себя – дура навязчивая, никакого уважения к себе – вот и относятся к тебе так, как заслужила. И, между прочим, не первый раз. Мало тебе было балкона? Мало? Получай, что заслужила. Иного – не будет. Зачем?
Снег, лед, горы. Горы, лед, снег. Впереди – далеко – серо-зеленый с красными форами комбинезон Джарета. Левую руку вверх, правую ногу на уступ, левую ногу на другой...
Экстремальный туризм.

23:40 

Маэрн: Вполне обычная ситуация...

maerno e, maerno la...
- Прорываемся к своим!
- Здесь первое крыло – у нас не хватит скорости, командир.
- Второе крыло. Нам кранты. Утопите штабистов в болоте за нас.
- Повторяю – выхдим из боя!
- Извини, командир, не получится. Вы уходите, а мы прикроем...
- Простите, ребята... Обещаю убить ублюдка.

Трое... Всего трое сумели вернуться... Остальные так и остались там, возле искореженного носителя. Весь личный состав – техники, экипаж корабля, пилоты, десантники. Не в первый раз за время войны, но впервые такой процент потерь в подразделении. И это тоже можно было бы принять, если бы не детали приказа...
Измученный мозг зациклился на этих мыслях несколько часов назад, и никак не получалось думать о чем-то другом.
Несколько часов, это сколько? Кажется, в данном случае, это много... Несложный вопрос нарушил замкнутый круг размышлений, позволив заметить некоторые изменения в обстановке. Главным изменением был офицер СБ, который непонятно когда здесь появился.
- С возвращением, полковник.
- Спасибо. Сколько?
- Трое суток. – понял вопрос сбшник. – Они не могли до тебя достучаться и чуть не сдали психотехам.
- Ясно.
Все действительно было ясно – выводить психованного пилота из... состояния нестояния, да еще на корабле, никому не было нужно. А так – все просто, прилетели куда-то, откуда их еще не выбили, передали Службе Безопасности и вздохнули спокойно.
- Маэрн, ты понимаешь, что на этот раз вляпался по-крупному? – в голосе сбшника была невероятная усталость.
- Да? – ответный вопрос был исполнен вялого любопытства.
- Тебя по голове не били? – участливо спросил безопасник.
- Да нет, вроде...
- А похоже что били, и неоднократно! Проклятье, чего ты повел себя как полный идиот? Это надо же доудматься – вызвать командующего флотом на дуэль, прилюдно обвинив его в трусости!!! Да тебя за это сейчас сразу под четыре статьи подвели!!!
- Иди поплавай! Трус, он и есть трус.
- У тебя что, на старости лет голова совсем не работает??? Ты... да лучше б я тебя в болоте утопил...
- Ну так утопи. – наплевать уже на все. – Надо было еще тогда утопить, когда меня из карателей под трибунал выпихнули.
- Да уж наверное стоило бы. Насколько меньше голвной боли было бы.
- Хочешь меньше головной боли, куратор? Тогда лови диссидентов, а не шпионов. Вот уж кого у нас полно.
- И начать с тебя... Твои действия были квалифицированы как мятеж, попытка саботажа, и прочие прелести. Говорил же я, нужно было тебе это долбанное чувство солидарности удалить.
- Не помогло бы.
- Хорошо... Давай думать, как тебя вытащить из этой ситуации... Ты чего взбеленился? Неужели так потери расстроили?
Хорошо действует. Хочет растормошить и вернуть в нормальное состояние как можно быстрее. И в методах не стесняется. Ему что, позарез понадобился очередной оперативник, столько лет изображавший из себя пилота?
- Потери тоже. И тот факт, что нас крупно подставили.
- Это война. На войне есть потери.
- Не надо мне повторять прописные истины. Я далеко не первый год воюю. Потери есть всегда. У нас, считай, после каждого вылета. Но не девяносто девять процентов личного состава.
- Случайности войны.
- Случайности войны?! Это можно было бы так назвать, если бы нас случайно перехватили! Но не в этом случае! Ты хотел знать, отчего я так взбеленился? Оттого, что понял, какая трусливая мразь нами командует! Офицер, который не смог сказать своим войскам в лицо, что отправляет их на смерть, просто не может быть командиром. Эта гниль болотная пообещала нам подкрепления!!! Торжественно обещал, что нас не бросят! Ты понимаешь? Нас ведь не в первый раз бросили в пекло! Но до этого момента говорили все, от и до. Если подкреплений не будет – значит так и говорили! А тут... не хватило мужества ублюдку сказать «Умрите с честью». Теперь он будет говорить, что не хотел лишать пилотов последней надежды... А знаешь, когда мы дрогнули? Когда поняли, что подкрепления не будет. Нас, элитную часть, не удосужились послать в бой, сказав правду. Бунта что ли боялись? Идиотизм... Я... Самое глупое, что помню всю эту войну с самого начала. Помню еще те времена, когда истребители Альянса только в первый раз в прицелах мелькнули. Мог бы догадаться, что этим все закончится. То, что все эти мальчики и девочки ушли за реку...
- Твоя вина. Совершенно верно. – жестко сказал СБшник. – Если бы ты прислушался к моим предупреждениям и подал бы запрос на пополнение личного состава – все они были бы живы.
- Если бы я постоянно слушал тебя, то был бы уже мертв. Вместе с экипажем носителя.
- Не обязательно.
- Да, конечно... Коэфициент выживаемости – семьдесят восемь. Можно по болоту голышом ходить.
- Выговорился?
- Как всегда, мастерски сработано. Да, выговорился. Теперь я даже вполне адекватен, и тебя внимательно слушаю. И не только я.
- Пока что только ты. Что намерен делать дальше?
- Утопить в болоте одного труса. А потом – наплевать.
- Интересно, это на вас так модификации влияют? – задумчиво спросил безопасник. – Или еще какие факторы? Ты еще в Альянс сдерни, в компанию к остальным перебежчикам.
- И как ты себе это представляешь? – не удержался от язвительного тона. Точно что пришел в себя... Ох, сейчас что-то будет.
- Ну, как обычно. Наглотаться наркоты, пока из ушей не полезет. А потом мчаться через линию фронта и слезно рассказывать о злюках-командирах.
- Знаешь, я ведь тебя за такие оскорбления могу вызвать на дуэль.
- Сиди, дуэлянт... – поморщился СБшник. – Навызывался уже.
- Тогда просто убить.
- Успокойся. Без тебя найдуться желающие... Всё, голова больше не беспокоит? Приступов бешенства и обещаний всех убить не предвидится?
- Нет.
- Отлично. Тогда начну с приятных новостей.
- А такие есть?
- Для тебя – найдутся. Сначала очень приятная новость... Твоя идиотская выходка не осталась незамеченной – слишком уж много свидетелей было. Одних десантников два отделения. Не без моего содействия, конечно.
- И?
- Твоя гниль болотная больше не командир флота.
- А кто? Главнокомандующий вооруженными силами?
- Точно. Силами целого крейсера, что сейчас полным ходом идет на передовую.
- Надеюсь, его поймают альянсовцы... И чего-нибудь с ним сделают. Желательно до того, как я его увижу.
- Опять за свое. – офицер тяжело вздохнул. – Еще одна фраза в этом стиле и я сдам тебя психотехам для опытов.
- А они немного посмотрят, что у меня в мозгах творится, и загремят в клинику.
- Полковник!
- Виноват.
- Теперь касательно твоих пилотов.
- Они выполняли мой приказ.
- Мне-то можешь не говорить. – безопасник усмехнулся, и продолжил: - С той пары, что вместе с тобой рвалась к мостику, сняты все обвинения.
- Это радует. – что он приготовил напоследок?
- По моим данным, еще четверо попали в плен.
- Это не радует.
- Зато они живы, - резонно заметил СБшник.
- Верно.
- И тебе не интересно, что касается тебя. Тяжелый случай.
- Вполне обычный. Сам сказал – мы на войне.
- Ну-ну. Так вот, с тебя обвинений никаких снимать не будут. Более того – ты исчезнешь в недрах СБ. Вместе со своими приятелями.
Вот и выяснилось, что приберегал куратор напоследок. Очень хорошо…
- Просто великолепно… А причину знать можно?
- Можно, если осторожно. Ты не запрашивал полные сводки с фронтов.
- А ты бы мне их дал?
- Да.
- Ну, значит они мне были не нужны.
- Зря.
- Может быть.
- Дело в том, что мы проигрываем войну. Еще год… Два… максимум три, и нас, как государства, не станет. Это прогноз моих аналитиков.
- Очень хорошая новость. Кто-нибудь, разбудите меня…
- Продолжай мечтать, - язвительно сказал куратор. – Так вот… Нам нужны пилоты для кое-каких щекотливых дел. Поэтому мы забираем вас вместе с машинами.
- Задания?
- Что прикажут – то и будете делать. Скажите спасибо, что не на каторгу и не к психотехам… будете летать и драться – это я гарантирую. Сейчас даже на нашем фронте нужны бойцы, поскольку диверсантов осталось мало и они далеко.
- Готов поспорить, что мы будем сопровождать лоханки с ними куда-то к линии фронта.
- Не исключено.
- Хорошо…
- Тогда готовься – скоро со своими ребятами будешь у психологов, а потом, если надо, и психотехов.
- Это зачем еще?
- Мне не нужны пилоты, у которых с головой не все в порядке, - отрезал СБшник. – Про устойчивость твоего психотипа я знаю. Вот только последние события наводят на мысль, что тебе давно пора мозги вправить.
- Благодарю, я не жалуюсь на сообразительность.
А ведь он действительно опасается, что что-то в психике надломилось. Потому и устроил весь этот спектакль – проверка на адекватность. Достучаться до сознания, разозлить… Профессионал с многолетним стажем. Этого у него не отнять.
- А твои жалобы, полковник, никого не волнуют.
- Спасибо, что напомнили мне, что я все еще в вооруженных силах.
- Эт завсегда пожалуйста. На случай, если ты забудешь, у нас есть специальная команда напоминателей… Они еще патрулями ходят…
- Все-все, я понял… Что еще из «хороших» новостей?
- С чего ты взял, что у меня есть еще новости?
- Хватит. Ты сам меня учил всем штучкам…
- Ага… Ты сенс, я сенс… а вместе мы – кандидаты на поход к психотехникам. – безопасник помрачнел и бросил: - Твоя планета находится в списке потенциальных целей следующего удара…
- Это точно?
- Да.
- Великолепно… Просто великолепно… будем надеяться, что до того дня, когда… А, что тут говорить…
- Если тебе станет легче – на ней нет военных объектов.
- Спасибо, мне стало намного легче… Теперь я знаю, что их бомбить не будут – всего лишь депортируют в какую-нибудь глушь.
- Не факт.
- Что еще я пропустил?
- Узнаешь, когда выйдешь. Я дам полный доступ к информации…
- Благодарю.
- Идем, полковник…
- Слушаюсь, генерал.

23:59 

Маэрн: Частный случай редкого везения

maerno e, maerno la...
Пробуждение из химического кошмара было нелегким. Тот, кто заявлял, что навеянный медикаментами сон, не отличается от обычного, либо отъявленный лжец, либо идиот. Скорее первое…
Первый вопрос, возникший после того, как в голове немного рассеялся туман, звучал примерно так – «Где я?». Место явно незнакомое, в организме чертова прорва различных химикалий, а вокруг… Приборы и прочее смутно знакомое барахло медицинского назначения. Клиника? Чья? Наша или ихняя? Если второе – нужно делать ноги…
Сказать легко, а сделать трудно. Ноги упрямо отказываются куда-то идти… Приходится потратить некоторое время, чтобы импланты, внутри меня, нейтрализовали часть медикаментов или наркотиков. Спустя пару минут я уже на ногах и лихорадочно оглядываюсь – вроде бы стандартная палата с обычным оборудованием… Только марка оборудования мне не знакома. Я, конечно, не большой специалист в этом деле, но у наших медиков появляюсь регулярно и знаю, как что выглядит. И вот эта палата – явно не стандарт имперского госпиталя… Значит, будем действовать исходя из самых худших предположений. Потом разберемся и, если что, отпишемся. Не в первый раз.
Кажется, кто-то сюда идет. Может, это глюки, вызванные химическим коктейлем в крови, а может сенсорика что-то шепчет. На опасность она четче реагирует, но так то опасность… Единственное место, где я могу спрятаться в этой комнате… Проклятье, а ведь ни одного удобного места, если не считать… Ладно, остается надеяться на то, что человек, который зайдет в палату – медик, а не профессиональный охранник. Так и есть – медик. Причем женщина. Увидев, что моя… гхм… пусть будет койка – все равно не запомню, как правильно этот предмет мебели называть, пуста, она сразу бросилась к своему пульту. Ей бы нажать кнопку общей тревоги, а она начала набирать какой-то код… С кем хотела связаться врач – я так и не узнал. Просто вырубил ее одним ударом, стараясь сделать это как можно мягче. Можно было бы и убить, но под трибунал не сильно хочется – если это все-таки наш госпиталь, за убийство медиков меня по головке не погладят. Скорей оторвут к черту – желающих хватает. Так, теперь аккуратно положить на пол и делать ноги. Внешне никаких следов насилия – просто потеряла сознание. Всякое случается… Так, а одежда… Ладно, потом разберемся.
Похоже, та дрянь, которой меня накачали, предназначена для того, чтобы четко держать меня в забытьи. Потому что восприятие сильно плывет… Да и «выпадаю» я иногда. Вот как сейчас – судя по всему, минут на пятнадцать выпал. Потому что на мне уже удобный темно-серый комбинезон, неизвестно где и у кого добытый. И даже обувь подходящего размера… Может я подсобку какую ограбил? Или нашел свои ботинки? А комбез чей? Мой, что ли? Что-то не припомню я такой одежды в своем небогатом гардеробе… И вообще… многого не припомню. Ни где я, ни как здесь оказался… Ни что предшествовало появлению здесь… Слишком много тумана в голове. Надо встать, отдышаться и подумать.
Итак, я Маэрн Т’хаэл, капитан… все еще капитан, увы. Только за выслугу лет можно было бы получить майора, но начальству виднее. Пилот с нестандартными модификациями. Точнее, со стандартными – для атмосферных полетов сойдет. Хотя не совсем мой профиль. Что еще? Ну… ладно, раз я это помню – остальное тоже не бред помутненного химией сознания. К тому же, если бы не некоторые сюрпризы от родной СБ – я бы, наверняка, мирно спал и ждал, пока меня препарируют любопытные типы. Или пока не переправят на препарацию в одно милое государство… А так у меня есть все шансы попасть на препарацию к угрюмым парням из внутренней безопасности, для которых схарчить контрразведчика сплошное удовольствие. Эх, ты… потомок древнего рода… И как ты умудрился влипнуть такую ситуацию, позор семьи? Работаешь на контрразведку СБ, бесцеремонно сдаешь собратьев по летному мастерству…
Самоирония немного помогла развеять очередную порцию тумана в голове. Эх, мне бы нож сюда. Самый обычный, без всяких наворотов. С ним чувствуешь себя уверенней и даже можешь попытаться потягаться с десантниками… С мизерными шансами на успех, но с голыми руками против опытного бойца – я ноль. Даже со своей нестандартной подготовкой… Странно – что-то слишком пустые коридоры этой клиники. Ау, может это все очередная проверка и шутка?
Пара осторожных шагов и новый коридор за поворотом убедили, что не шутка и не проверка. И вообще я влип по самые уши – впору идти и топиться. Потому что за поворотом меня поджидали четверо обормотов в черных комбинезонах. Очень знакомых комбинезонах… Диверсионное подразделение, снаряженное для ночных операций. Четыре человека передо мной, значит неподалеку еще два. Скорей всего следят за выходом. Следовательно, я был в плену у противника, а эти парни здесь по мою душу. Печальный конец карьеры, вынужден признать. Убит диверсантами Империи при попытке сбежать из клиники Альянса. Женщины рыдают, мужчины обещают отомстить, цвет аристократии скорбит.
- Вы за мной или за мной? – пытаюсь скаламбурить я.
- За тобой. Идти можешь?
Вот это приятный сюрприз. Либо их послали меня вытащить, что маловероятно, либо… их командир решил вернуть меня обратно. Если вопреки приказу – то мужество этого человека достойно уважения.
- Идти могу, но не слишком хорошо, - предупредил я. – В меня накачали столько всякой дряни, что я с трудом понимаю, что тут происходит.
- Потом расскажу. – и ведь не врет – чувствуется. Действительно расскажет. Потом как-нибудь. – Идем.
Ну, идем, так идем… Интересно, что случилось? Неужели гарнизон поднял мятеж? Да еще и на спорной планете… Тогда плакали мои капитанские погоны – получается, я его проворонил и тому подобная ерунда. В лучшем случае – разжалуют. В худшем – расстреляют. С вердиктом «Полная профессиональная непригодность». И никого не будет волновать, что в СБ я шел отнюдь не по своей воле…
А дальше снова туман перед глазами и в голове, немного рассеявшийся при появлении в руках чего-то приятно тяжелого. Ага, это мы уже видели… Имперское оружие. ТК-11 так называемая офицерская модель, созданная во время подавления бунтов на… как же называлась та недавно присоединенная планета? Их еще одна из федераций поддержала, на свою голову. Но это мелочи. Отличается от современной ТК-20 более крупными размерами и меньшим боезапасом. Производилась в нескольких модификациях. Все еще сохранилась в отдаленных гарнизонах. Да и вообще с вооружения не снята. Где я ее взял? Неужели наши диверсанты ходят с ними? Вряд ли… Скорей всего, позаимствовал у охранника. Судя по косому взгляду командира группы…
- Неплохо сработано… - снисходительный кивок в мою сторону. Я польщен. – …как для контрразведчика.
- Слушай, давай просто по именам, а? Быстрее будет. Я Маэрн.
- Ларэн, - кивнул диверсант. – Оклемался?
- Вроде того.
На свежем ночном воздухе мне действительно намного лучше. Кроме того, мне, похоже, вкатили кое-что стимулирующее… Ох, долго же медики будут издеваться над моим изнеженным организмом…
- Хорошо. Слушай вводную. Мы сейчас все еще в пределах этого долбанного комплекса, - Ларэн говорит тихо, почти шепотом, но я его прекрасно слышу. – Нам нужно найти связного и убираться отсюда. Не знаю, кто разрабатывал план встречи, но этот умник назначил точку рандеву в небольшом парке, что вплотную примыкает к этому госпиталю, или как они его называют. Это проблема.
- Почему?
- Потому что… как бы тебе пояснить…
- Попроще.
- Один из выходов госпиталя выходит именно в парк. Кроме того, результат наших похождений вот-вот обнаружат, и тогда начнется полномасштабная охота за нашими головами.
- Ларэн, один вопрос.
- Ну?
- Вы сами к точке эвакуации не выберетесь?
- Поясняю для неспециалистов – назначенной точки эвакуации как таковой нет. Пока. Операция планировалась в страшной спешке и многое осталось неучтенным. И вообще предполагалось, что мы тебя тихо грохнем.
- Это всегда успеется, - я выдавливаю из себя усмешку. – Как я опознаю связника?
- Пароль «Татуировка на холмах».
- Прелестно. Узнаю гениальность родной службы.
- Все, хватит разговоров…
Новый период «выпадания» из жизни, и мы уже любуемся одним из входов в госпиталь. Приятное мягкое освещение и даже опытная охрана не наводит на печальные мысли… Позиция следующая – я и один из диверсантов лежим в темноте под деревьями и держим под прицелом вход и дорожку, что идет мимо нас. С другой стороны дорожки лежат еще двое бойцов с той же задачей. Одна боевая тройка, усиленная полудохлым контрразведчиком, как наименее ценным бойцом. Если меня пришибут – Ларэн скорбеть не будет. Задание все равно будет выполнено. Сам же командир отряда, в составе второй тройки, занимал позицию чуть в стороне, одновременно следя за своим сектором и ожидая связного…
Немного тешил самолюбие тот факт, что меня не считали совсем уж обузой. В конце концов, я… будем называть вещи своими именами – рискованный эксперимент в среде СБ. И подготовка, и импланты значительно отличаются от стандартных. Меня готовили не просто как офицера контрразведки, а как оперативника. То есть с учетом непосредственного участия в различных мероприятиях, вроде нынешнего. Думаю, Ларэн уже понял, по какой причине его послали ликвидировать какого-то там эсбэшника. Командир производил впечатление умного человека.
Дверь открылась, оборвав поток размышлений. Я автоматически направил непривычно длинный ствол ТК-11 на дверной проем, ловя в прицел появившуюся там фигуру. И тут же опустил его – из клиники вышла женщина, на первый взгляд невооруженная. Вероятно, врач со смены… Опасности не представляет – пусть идет себе с миром…
Медик сделала пару шагов, замерла в нерешительности, а потом неторопливо направилась в нашу сторону. Я чуть не взвыл от досады, явственно ощущая ее искреннее любопытство. Сенс! Чтоб мне озеро переплыть, она сенс! Мать вашу, надо же было так нарваться! Готов поспорить, она уловила наше ожидание и легкое нетерпение, и теперь идет на поводу женского любопытства! Еще десяток-другой шагов и ее придется убивать.
Дура! Ну чего ты сюда идешь, а? Иди домой, девочка. Иди. Другой дорогой. Ну, пожалуйста… Нам же придется тебя убить как только ты пересечешь невидимую для тебя черту. А так хочется уйти чисто, не дразня спящего дракона. Если мы тебя грохнем – местные обормоты наверняка разъярятся и долго от нас не отстанут. Иди другой дорогой, пожалуйста. Ну что тебе стоит? Ты, конечно, не чувствуешь угрозы – лишь легкое напряжение… Так ведь тут сидят не обалдуи из какой-нибудь наземной части – тут профи, рядом с которыми я даже не смотрюсь. Для них это не… не знаю что. Работа без лишних эмоций. Как автоматы… Ну, уйди, а? Иди отсюда, гребанная мутантка, чтоб тебе в болоте утопиться! Двигай другим путем, а сюда не суйся! Еще буквально три шага и ты сможешь нас заметить, а потом шум, тревога и прочие гадости… Убирайся отсюда! Зачем тебе умирать тут? Вернись на работу, выпей чаю с подругами… Ты ведь еще такая молодая. Это я сущая древность, по сравнению со всеми присутствующими. Много чего помню. Ну сколько там тебе может быть лет? Ну сто, сто пятьдесят… Вся жизнь впереди, нечего ее обрывать прогулками по темным аллеям парка…
Остановилась буквально в шаге от своей смерти… Недоуменно пожала плечами и вернулась к перекрестку. Пошла другой дорогой, обычным шагом. Сама не понимает, отчего ей расхотелось идти этим путем… Мой вздох облегчения, кажется, способен свалить дерево… Проклятье, я даже вспотел… Сенс… Везет нам, как… не знаю кому… Впору сдохнуть от нервного напряжения. Если кто-то скажет вам, что при охрененном количестве химии в крови можно запросто внушить другому сенсу идти отсюда – плюньте ему в морду, а пока будет утираться, добавьте пару раз по печени. Чтоб не городил чушь. Мне это далось совсем не легко и организм начал намекать на то, что пора бы и того… На заслуженный отдых. И вообще спать пора… А вообще повезло. Вполне могли мозги перегореть. Та сволочь из ДКН, попавшаяся мне во время обучения в недрах СБ, просто походя вывернула меня наизнанку. Правда, тогда я был моложе и не так тренирован… Хорошо, все-таки, что эта девочка не проходила модификаций… С той точки, где она стояла, я бы вполне рассмотрел лежащих на земле людей…
Короткий шорох слева, на границе слуха. Там залег мой напарник. Покосившись в ту сторону, вижу жест одобрения моими действиями. Чтоб меня утопили – он что, понял, что тут произошло? Интересно, сколько в СБ сенсов на разных должностях? Надо вообще написать докладную записку на тему «Возможность использования обученных сенсов в войсках с целью повышения эффективности подразделений». Податься в науку, написать пару-тройку томов исследований. И попасть на стол к тем самым ребятам, что преследуют и искореняют мутации на корню. Люблю наш маленький гадюшник – в нем так весело жить…
Новый шорох, сопровождающий звук шагов… Это уже сзади… Вот прелесть какая! Всё мое везение… Боец слева уже извернулся, приготовившись стрелять. После короткого разговора, проведенного с помощью бурной жестикуляции, он соглашается подождать. Гость или гостья идет прямо на нас. Вообще-то, достаточно тихо идет, для обычного слуха. Я оставил трофейное оружие на земле и метнулся наперерез. Три странных шага-прыжка… То ли меня снова заглючило, то ли включилась совсем непонятная моторика тела… И вот я уже за спиной, шаг вперед, ладони на подбородок и затылок. Гостья ниже меня и это дает мне дополнительное преимущество. Неверное движение или писк, и тихий хруст позвонков будет единственным свидетелем смерти… Если только поблизости не пасется еще один сенс, который запросто «унюхает» столь важное событие и растрезвонит всем желающим…
- Тихо. Не звука. Кто такая, что здесь делаешь? – пришлось шипеть прямо в ухо, но не думаю, что хоть одно слово осталось непонятым.
- Татуировку на холмах рисую, - огрызнулась она. –
- Дура, - буркнул я, делая шаг назад. – Точка встречи с другой стороны дорожки.
- В этом парке все дорожки одинаковые…
Я махнул рукой напарнику, что все в порядке, и без сил опустился на землю. Приехали. Сейчас меня окончательно вырубит от перенапряжения… Краем глаза я еще успел отметить появление Ларэна, а потом я потерял сознание и дальнейший путь проделал в качестве балласта.
Уже потом, после того, как внутренняя безопасность не нашла в моих действиях попытки к бегству на территорию врага, а медики очистили мой организм от химии, я снова встретился с Ларэном. Выяснилось, что он действительно вытащил меня на свой страх и риск, прикрывшись туманной формулировкой «действуйте по обстоятельствам», которую командование выдает во всех щекотливых ситуациях. Капитан, как оказалось он был в том же звании, что и я, решил, что парня, сумевшего выйти ему навстречу в чьем-то комбезе, стоит хотя бы попытаться вытащить.
Можно было сказать, что это стало началом нашей странной дружбы. Потому что встречаться командир диверсионного подразделения, и оперативник контрразведки, служащий в авиации в качестве пилота, могли только в редких случаях одновременной головомойки. Много лет спустя Ларэн признался мне, что по всем его расчетам нас должны были накрыть еще на выходе из госпиталя. Но не накрыли. И вообще цепочка удачных совпадений позволила нам выбраться без потерь. Редкий случай… Или же мое везение.
Кем он был? Талантливым диверсантом, прирожденным лидером и хорошим тактиком. Верным сыном Империи лишенным, впрочем, иллюзий относительно настоящего положения дел. Чуть выше среднего роста, широкоплечий и гибкий одновременно. Полностью седой, с чуть заметной иронией в серых глазах… Один из немногих людей, кому действительно подходило его имя… Я так и не узнал его фамилии, а на все расспросы он отшучивался «Мы же договорились просто по именам, забыл?». Я не настаивал.
Судьба распорядилась таким образом, что мы еще несколько раз работали вместе. Правда, это было уже на нашей территории.
Он погиб во время Последней Войны, в звании майора. Был убит в спину собственными бойцами, решившими, что они достаточно послужили Империи, и можно отдохнуть в чужом тылу, благо они все равно на территории Альянса. Правда, не вся диверсионная группа согласилась с ними. На радость бойцам Альянса диверсанты устроили междоусобные разборки… Практически вся группа была уничтожена, вернулся лишь один боец, доложивший как было дело. Радовало лишь то, что перебежчики до врага так и не добежали – их прибили свои же. После этого случая моя неприязнь к дезертирам и прочей гадости только возросла…

17:36 

Эрран Сетх: Эгоист

Теперь я понимаю, что чисто по психологическим характеристикам роль инспектора в организации, самым близким аналогом которой будет, наверное, ОБХСС, мне подходила больше всего остального, что выпало далее в жизни.
Эта должность давала моей натуре даже больше, наверное, чем пост начальника Службы внутренней безопасности Альянса – да, вот эта самая мало примечательная должность, которую я занял, будучи пятидесяти пяти тамошних лет от роду. Очень не хотел, между прочим; но меня уговаривали хором психолог и начальник, и уговорили в итоге.
Что такое этот самый инспектор? Он непогрешим, как великий инквизитор, и, как он же, непоколебим. Он приходит на ваш, к примеру, завод и начинает копаться в документации, ходить по цехам, задавать кому ни попадя разнообразные неудобные вопросы – и все это с ореолом святости, окружающим его величественную фигуру, потому что украсть инспектору нечего и негде даже теоретически. Инспектор имеет право карать и миловать. Инспектор может даже больше, чем местный отдел СВБ, потому что пока у СВБ нет материалов – четких, доказательных материалов, которые можно тут же представить следователю - арестовать любого гражданина невозможно. Вернее, возможно, но только в единственном случае: если получена информация о том, что в личном распоряжении гражданина Райно есть оружие, обладающее убойной силой, и не ранее того. А инспектор может легким движением руки превратить директора производственного комплекса в лицо, временно лишенное статуса. До выяснения обстоятельств того, сего, пятого и одиннадцатого. Власть? Власть. И власть, подходящая для человека, который является законченным, махровым эгоистом – вероятно, на генетическом уровне, потому что воспитание эту черту характера не извело. Эгоистом, которому плевать на то, что у вора, растратчика и пособника контрабандистов есть жена и маленький ребенок, на то, что он является прекрасным во всех отношениях человеком, и рекомендации коллег, соседей и психологов у него – самые положительные. Которому плевать на то, что своим решением он отберет у человека работу, дом, жизнь. Которому на все наплевать, кроме буквы кодекса экономических преступлений.
По большому счету, вот эти восемьдесят с небольшим гаком лет – от рождения до ухода в армию – единственные годы моей жизни, о которых я могу с уверенностью сказать: тогда я шел по дороге, которую выбирал сам. Потом, когда я надел военную форму, выбирали за меня, и довольно долгое время; а еще потом за меня выбирала дорога, и тогда мне уже пришлось перестать быть эгоистом, раз и навсегда – только в мелочах продолжая им оставаться, и уход в экстремальный спорт – это тоже, если вдуматься, способ показать всем: мне на вас наплевать, и на жизнь свою наплевать, а не наплевать мне только на эти минуты скорости и риска, и ветра в лицо...
Тогда я работал один; нет, команда аналитиков не в счет – ну, в сущности, что такое аналитики? Они сидят в светлых, тихих, уютных кабинетах и считают, или ищут информацию, или отправляют документацию мне или кому оно еще необходимо... Даже по именам их не знаешь. Вы, вы и вы! Закончить работу по проекту «Ал-сорок два» и сдать все данные; копию – в центральный архив, копию – второму заместителю координатора по финансово-экономической деятельности, копию – в архив СВБ, копию... Перечисляешь механически все эти копии, отправляешь курьера на заверку к начальнику своего департамента, прокатываешь в считывающем устройстве персональную карту – все, все. Какая уж тут команда; аналитикам не грозят вытащенными из тайников лучевыми пистолетами музейного образца, по ним не бегает лазерный прицел новейшего имперского ручного плазменника, у них не валяются в ногах с просьбами, слезами и соплями, их не гоняют туда-сюда по кабинетам и, в конце концов, они ни разу, наверное, не видели, как покачиваются над широким рабочим столом ноги повесившегося руководителя пищевого комбината, на одной из линий которого гнали в оптовых масштабах запрещенную химию. Команда. Ха!
А когда понимаешь, что можно воровать, какие вещи можно по нелегальным каналам гнать на продажу, сначала сгибаешься пополам от хохота, а потом раз и навсегда утрачиваешь веру в человечество. Листовая фанера, к примеру, производящаяся из спрессованных бумажно-древесных отходов – стоимость ее приближается к нулевой отметке, а ведь поди ж ты, воруют. Почему? Потому что пару лишних тонн ежедневных поставок можно прогнать мимо главной приемки; предлог находится элементарно: слушай, тут у меня один разгружается и еще двое на очереди, ты скинь брикеты вон туда во дворик, я тебе заверю твою документацию, сдали-приняли, вперед-пока-спасибо. А потом эти тонны по заводскому учету не проходят – ну кому придет в голову сверять данные поставщика утиля с данными завода, да и зачем бы вдруг?
А ведь сверяют. Вот мои аналитики и сверяют, и еще много-много других уважаемых людей этим занимается, но, видимо, не истребить в некоторых отдельных гражданах свойство хапать все, до чего руки дотягиваются, и пытаться захапать то, до чего руки все-таки коротки дотянуться... И пойдет человек в трудовой лагерь, утащив и сбыв в несколько частных хозяйств (мимо учета, конечно, мимо учета) несколько сотен тонн спрессованных отходов со свалки. Оно того стоит? По мнению вора-неудачника – нет, что характерно. Он пишет жалобы и рассказывает, какую пользу он приносил обществу в прошлом и какую еще намерен принести в будущем, он ругает инспектора, не ограничившегося заверением «я больше не буду, понял, осознал, проникся, не надо писать заявление», и он ругает следователя, не ограничившегося записью в личном деле, денежным штрафом и рекомендацией посетить психологический центр, и только себя он не ругает – да и зачем бы вдруг?
А в лагерь он пошел не за то, что украл фанеру, - за фантазию нездоровую, и за то, что занимался этим четыре с половиной года, не вызвав никаких подозрений, и за то, что ругает он следователя, инспектора и группу воспитателей, вовремя не подавивших в ребенке антисоциальные задатки, и только себя одного он не ругает; ну, может, через годик соберется, в лагерях работают хорошие профессионалы, они и адреналиновых маньяков, контрабандой занимающихся, возвращали в русло жизни, приемлемое для нормального социума.
Инспектор финансово-экономической деятельности производственных предприятий. Работа, подходящая убежденному эгоисту. И почему такие вещи никогда не включают в краткие описания вакантных должностей?..

01:00 

Виръе:: трудный подросток - Бэта

Она была старше меня на несколько лет, и на несколько жизней умнее. Кем была Бэта на самом деле, знала ли она сама?
- Я из старинной семьи, мой отец был.. приближен к государю (она делает загадочную паузу и выпучивает глаза, чтобы я ухватила важность сведений). А потом..
Я гляжу только в эти глаза. Моя мать едва ли обращает ко мне более десятка предложений в сутки, и ее реплики я могу повторять наизусть (и частенько втайне повторяю, кривляясь в темноте, под одеялом). Отец всегда занят или в отьезде, а тетка, кажется, не знает никаких сказок. А мне одиннадцать стандартных лет, я почти совершеннолетняя, поэтому когда Бэта произносит:
- Была попытка переворота, и папа закрыл государя своим телом! - я вспоминаю, что надо фыркнуть и изогнуть бровь. Но я не умею шевелить бровями. Бэта учила, но у меня шрам под глазом, и никак не получается. Так что я просто фыркаю. Бэт вспыхивает мгновенно, как tavei, выпускающие иголки из-под мягкой шерстки:
- Не веришь? Ты оскорбила меня. Защищайся!
Ее рука согнута в локте, напряженная раскрытая вверх ладонь направлена к моему горлу, изображая древний дуэльный клинок. Мне странно, почему она представляет себе фехтовальную позицию именно так, но какая разница? такие дуэли происходят у нас по много раз на дню, и ее шесть касаний: два к плечу, два к животу, два к шее, ты убита! - всегда проходят прежде моих. Ведь она - дочка спасителя государя, а мой па вечно пропадает в кабинете за терминалом, или находится в отьезде с экспедицией. И живем мы в старом центре, где не научишься перебегать дороги, не пользуясь переходами, потому что дороги слишком узкие для многоуровневого движения, да и вообще мы в стороне от всего. Большую часть времени я все это ненавижу. Когда отец показывает кадры из своих поездок, мне хочется сделаться записывающим устройством, его очками, например, и забраться к нему в сумку. И только иногда, перед сном, я смотрю на неровные линии крыш в разноцветной подсветке, прорезанной тенями там, где подсветка уже не работает, на зарево Нового города, и думаю, что там все окна затонированы. Это какое-то странное чувство.

Бэта, почему в старом центре так скучно? спрашиваю я.
- Понятия не имею! - отвечает Бэта. - надо это исправить! Пойдем, хлебнем онжи!

Даже синтетический онжи я не пробовала до Бэты. Это детский алкоголь, говорит она. Выпьешь, и кружит..
а до Бэты я думала, что онжи дают тем, кто много болеет и плохо ест. Если бы тетка Дэй предложила стакан - я, никогда не хворавшая, обиделась бы до смерти. А с Бэтой попробовала: вставляет! и его дают без денег, надо стоять в очереди.
Бэта говорит, это для того, чтобы дети напивались и не буянили.
- А я страшна во хмелю! - кричит она. - Доставай доску!
Я тоже страшна во хмелю. И здорово катаюсь на гравискейте. Тоже она научила, и отдала свой, старый, запасной. Дэй мне потом подарила новый, современный, так я им не пользуюсь. Пусть тоже будет запасным. Мало ли, что может случиться на такой страшной скорости. Йээээйяяя!
Мы и познакомились вот так. Вдруг открывается моя дверь и Дэй говорит: к тебе пришла подружка. И на пороге стоит совсем незнакомая девчонка и смотрит умильно. Я - в очках, в наушниках - решила, может, кто-то из библиотеки, я плохо запоминаю лица..
Дверь за нами закрылась, и тут она говорит:
- За мной гоняются копы. Так что я спряталась у тебя. Тут точно никто искать не будет. Что ты там читаешь?
Биологию, говорю я.
Вот все успокоится, пойдем выручать мою доску, говорит она. Я ее так зашвырнула, мне нужно будет к тебе на плечи встать. А за это я тебе дам свою, запасную.

- Ну ты и заворачиваешь, Ви! Это ты плохо запоминаешь лица?! - Ничэ смеется, глядя из-под ладони на лбу, он всегда так слушает, устраивая ладонь козырьком над глазами, прячет зрачки, чтобы никто не спросил, почему они такие странные. Лав отпивает из бутылки, насмешливо копирует меня:
- Биологию...
У них в третьей тройке тоже была Бэта, самая оторванная героическая девчонка на Базе. Она и прослужила-то всего ничего, пару лет, и все. Размазало, говорят у нас. Потерялась в пространстве. Так бывает, если возвращаться надо очень быстро, и терминал не успевает расшифровать твой ключ прежде, чем ты стартуешь. Раньше было чаще, экспериментальная технология. Третья после Бэты не хочет брать новичка, а Ничэ на это сквозь пальцы смотрит. Я видела кадры с ней, такая бешеная блондинка.

- Ну и чем вы еще занимались с сиротой спасителя отечества, кроме гонок на скейтах? - спрашивает он.
Да ничем. Потом она пропала куда-то, а потом я попала учиться по программе реабилитации, вот и все. Ни за что бы ее не узнала сейчас. Я правда плохо запоминаю лица.
- Ври больше, выходит складно! С кого следующая байка? а ты как попал сюда, тоже трудный подросток?..

01:01 

Виръе:: Эль Авила

Эль надралась и рассказывает мне. Я сижу, устроившись с ногами на крутящемся стуле, и для равновесия улегшись грудью на стол, а она лежит на кушетке, с другой стороны стола, закинув руки за голову, и говорят, с ней такое может быть только перепимшись, впрочем, я тоже нетрезва, какая разница, я слушаю, а она рассказывает.
У нее, говорит, дома была кошка, прекрасная огромная зверюга, белая, как снег, вот так и никак иначе, как снег, мать ее так. Она и сама белая, как этот снег точно. И в Школу она притащила эту тварь с собой, потому что такая кошка, блин, должна охранять юную девушку. Эту юную девушку, полагаю, в школе не всякий инструктор укладывал на обе лопатки, а тут кошка. Так и вижу их, они должно быть были похожи друг на друга.

Я ее спросила, как она вообще попала в Школу, кто ее взял-то? а она "у тебя есть желание поспорить со мной, Ви?".
Нет, - говорю.
"Вот и у них не стало желания спорить с матерью"
А кто ж, говорю, твоя мать?
"А вот этого у меня нет желания обсуждать с пьяной соплячкой"
И что б я ей тогда возразила? И точно, что со мной обсуждать, если сама найти не смогу? Записала себе найти информацию, и стала слушать дальше про ее кошку, какая она была мягкая и прекрасная, и как нипочем не желала уходить из комнаты, и соседи в конце концов смирились.
У Эль с кошкой и глаза, должно быть, были одинаковые, звериные, нелюдские. И движения, как будто она перетекает с места на место, и даже плотно сидящая форма не вполне успевает повторить это скольжение, мнется, а под ней - бескостная гибкость, удар хлыста.
Фига с два я ее хотела, я ее побаивалась. Кошку нельзя хотеть.

Когда был день рожденья Императора, она стояла в общем строю в ослепительно-белом, обтекающем тело, с расплетенными волосами по плечи. У нас челюсти попадали. Это был ее парадный мундир, мундир леди-наследницы клана, оставшегося без мужчин, и мундир отступницы от их оголтелой свободы. Она признавала свой вассалитет к императору, и ему одному служила, армия и устав там или нет, все равно.
Эль сама убила свою кошку, закончив Школу, они все так делают на совершеннолетие. Считается, что и сами они тогда же умирают, и не боятся с тех пор смерти, а кошка ждет их на их Теплой звезде, где они снова будут детьми.

"Мама отреклась от своих, потому что Вирра умерла, как и мы, и укажет нам быстрейший путь. Негоже нам, как иные, цепляться за жизнь."

Вирра - это по-ее "Империя", а по-нашему - остриё, пик.
И слова Эль ни один мед не счел крамолой, потому что умереть - это высшее благо.

01:04 

Виръе:: моя бригада

Когда я явилась на Базу 1, драные туманники активно использовали такую штуку: заходишь в безобиднейшее помещение, ни один прибор не пикнет, а через пару-тройку дней вдруг прихватит сустав, или начнет бить озноб, или башка заболит так, что с выхода бежишь к медам, как прежде в бар. И как правило, уже совсем поздно, потому что по всем имплантам идет отвратительно медленное и совершенно безвозвратное отторжение. Даже кажется, что успей их прооперировать вовремя, и все зарастет, так организм упорно стремится вернуться к матушке природе. Но нельзя же сворачивать выход из-за головной боли-то?
Вот и возвращались наши - еще операбельные, но уже выбраковка, и меды потрошили улучшенные мозги, рвали по живому кибер-оптимизированные нейроцепи, и вперед, на пенсию сумасшедшим инвалидом, перекрюченным вдоль и поперек, в военный санаторий, из которого не дают увольнительных.
- Спасибо, не надо, - говорит мне Ранэй. - Лучше я сама
Сдурела, вытаращиваю я глаза, ты не сможешь!
- Не, Ви, уже шестой день, смотри, какая шишка, и болит всё. Там все уже пошло вразнос. И наверное, это же во благо. Не буду.. мутантом..
Я сижу, облокотившись о стену, а эта идиотка возвышается надо мной, и я гляжу на нее снизу вверх, и ушибленная рука болит, ммать, болит, я ни о чем больше не могу думать. Зато теперь понятно, кто сьел все обезболивающие из моего мешка.
- Наверное, можно даже.. не возвращаться домой.
Да у тебя радужки не видно, ты на таблетках и не понимаешь, о чем говоришь, куда же возвращаться, если не домой, однокашница, сидеть тут, пока не..
..и пока она медленно, мне кажется, очень медленно, снимает "наушники" и тянется к поясу за "шпилькой", я пытаюсь вскочить на ноги, больная рука подворачивается, я заваливаюсь на бок и гляжу еще более снизу вверх, как Ранэй уже хохочет, пока из глаз не брызгают слезы, смеется, обхватив себя руками без оружия:
- Не могу, Ви, не получилось. Не получилось! Я еще живая!
И мы обе чувствуем себя идиотками и плетемся к Первому, докладывать, чтобы "наушники" ей заменили. Стоит их один раз от себя оторвать, и они прекращают работать, не дай бог потерять их на выходе.
Больше всех досталось мне, за то, что не догадалась подсечь Ранэй за ноги из положения сидя, а во вторую очередь уже ей, за то, что таскала таблетки из моего запаса, и мне не говорила.
А потом Игэн щупал шишку у Ранэй под скулой, и оба были какие-то смешные, она с запрокинутой головой и дрожащая, как юная влюбленная, а он согнувшийся в три погибели над ее шеей, как какой-то коленчатый складной медагрегат с манипуляторами. Покопался, пощупал, отступил на шаг, скривил губы:
- Дура. Простудилась.
Напарница не знала, куда глаза девать со стыда. Счастливые, истерически-сияющие глаза.
И тут Игэн зарядил ей пощечину. Точнее, размахнулся зарядить. В следующую долю секунды Нэй уже кидала его наземь, а еще в следующую - наземь покатилась сама Нэй, чей взгляд уже горел от ярости, и Первый удерживал ее руки.
- Рефлексы на месте. Отбой тревоги. Сегодня делаем еще ходку, и чтоб на сей раз удачную, а то Третья нас засмеет.
И улыбнулся нам обеим, мне - растерянной, Ранэй - тоже растерянной.

Такой был Игэн, Первый нашей упряжки, такая была Ранэй, одного со мной года выпуска, такой был мой первый выход по запросу Базы 1.
Она тогда точно простудилась, хотя сроду не болела, и не пришлось писать новый запрос, чтобы доукомплектовать упряжку новичками, как нами до того.

01:05 

Виръе:: Нани-счетчица

Нани - это "тишина". У нее на голове плотный короткий черный мех, а отпустить - была бы грива. Мы с ней "хвастаем украшениями"
- У тебя шрам откуда?
Я разбила теткины очки. Потом я буду заливать новичкам, что "вот еще бы чуть-чуточку, и все, капец дорогостоящему оборудованию в моем лице". А на Нани-счетчицу наши подвиги не производят впечатления, к тому же, мы лежим на ее койке, зачем врать-то? Стащила и разбила, потому что не совладала с координацией движений, не шутка, когда в голову идет столько информации в голографике. Звук, когда они разбились, я век не забуду, в самой голове отдался, такой жалобный. Я даже заплакать не смогла, только перед глазами все пошло кругом. Так тетка меня и обнаружила, заклеила порезы под правым глазом и сурово спросила, что мне столь необходимо было узнать, чего нельзя было узнать с моего учебного терминала.
- А что ты хотела узнать?
Я уже и не помню! А у тебя что это такое? прикасаюсь к пружинистому "ёжику" с левой стороны за ухом, где мех не растет, перечеркнутый коричневой складкой-рубцом. Получаю маленькое вознаграждение - Нани слегка поводит головой, трется о мою ладонь:
- Это был приемник.
Приемник? Она видит мое недоумение, смеется очень смущенно:
-ну, музыка всякая. Удобнее, чем любой портативный. Когда ставили мозги, сняли его.
А чего так неаккуратно?
- Дешевый был, ну, и я просила не сводить, риск, что пойдет формирование опухоли, все равно не более сотых процента.
Здесь уже смеюсь я, Нани и тут сбивается на расчеты.
А почему тебя не взяли на выходы, Нэ, ведь ты же из нашей Школы, так?
Вздыхает:
- Не пригодна к оперативной работе.

А у меня холодком по сердцу. Ничего мы не боялись, кроме этой строчки в курсантском, списания за борт. И не могу удержаться, пялюсь на нее с физиономией, перекошенной смесью сочувствия и облегчения за себя, а она глядит в ответ совершенно спокойно. Их кодируют от всяких эмоций, чтобы ничего не отвлекало от огромных массивов знаков и цифр, которые на них сыпятся все время, насыщенно живем, ё-моё.

01:06 

Виръе: бригада Три

- Айе! Ви пришла, иди к нам, Ви, ребята, раздвигайте зады..
- Ничего себе? Прямо раздвигать? И с какой целью, позвольте?
- Поверьте, братцы, она найдет и этому применение. Нэй, отлипни уже от Миэла, прими напарницу под крыло..
- Отвали, Лав! Ви, давай с нами, покажем Полшестому прямой путь до Стены?
В этом гаме не сразу научаешься разбирать отдельные слова, врываешься, как в радугу выхода, в круговорот воплей, пятен лиц, грохота пластиковых стульев. И подойти к нужному столику, не своротив что-то из обстановки на соседних, тоже удается не сразу. Да и сейчас – не всегда.
Самый прямой путь до Стены – головой о стену! Неужели ты, Нэй, рискнешь попортить эдакую роскошь?
Рэн, Первый Тройки, неосознанно тянет руку - пригладить пышную копну волос, черных в синеву, Нэй уже едва не падает под стол от хохота:
-.. Нет, Рэн, ты не понял, это Ви о том, какой ты ууумный! а волосы мы тебе срежем. И раздадим поклонницам..

- Говорят, у каких-то мелких Других от влюбленного созерцания объекта страсти бывают дети..
Пристроившись на краешек спинки стула, с которого вещает Лавьен, я продолжаю, словно проникнувшись его задумчивостью, что, мол, вот туда и продадим, и вот когда у них начнется демографический взрыв..
- Мы играем или нет, а?
О да, Первый Полшестой, сейчас мы с тобой поиграем.. кстати, а во что он продуется сегодня?
- Лавьен, дорогой напарник, прошу тебя, подвинь немножко свой стул ко мне, только порезче, а?
- Рэн, так Ви ж все равно не упадет.. – меланхолически тянет Лав. – А если упадет, то пробьет пол коленкой..
Сейчас я прибью коленкой чей-то пол к упомянутой уже стене! Так все-таки, во что мы играем с ветеранами Базы 1?
- Мы будем слушаться старших! Мальчики, за вами выбор!
Две головы, темная и пепельно-серая, склоняются друг к другу, перекидываясь парой слов на двоих среди всеобщего гомона, и на стол извлекается потертый микропластик карты для «точек».
Эээ.. ребята, вы думаете, я в бар ношу стило? – кривлю наиболее мерзкую из доступных мне ухмылочек. Если честно, мне неохота играть в точки, прибьют, как пить дать, с моей кривой лапкой. Рэн , впрочем, тоже горазд на мерзкие рожи, бровь улетела аж под челку:
- Мы в Тройке играем «шпильками», это у тебя при себе?
Еще раз «эээ». Даже два раза «эээ»..Интересно, их в Тройке осталось трое из девяти потому, что они геройски погибли за Государя Императора, или потому, что у них такие игры? А запросы на новичков Тройка не пишет потому, что им запретили меды, как сугубым извращенцам?
- Психи, а ничего, что это руки? Я ими канал держу иногда.. – это уже Нэй, ей-то что, у нее лапка в порядке.
- Как ты канал держишь, никто нам пока не рассказывал. А про то, сколь крута Пятерка – ну прямо каждый день. А что, без новичков они вроде были лучше, а, Лав?
- С новенькими вообще тяжело.. – отвечает тот так же нарочито громко, поднимая взгляд ало-оранжевых глаз на тех, кто услышал и подтягивает стулья поближе, поглядеть на развлечение.
И наши «шпильки» уже у нас с Нэй в руках. На скорость – пробиться к противоположному краю поля, ставя точку за точкой, вплотную, не давая противнику «запереть» своим цветом твой путь вперед. Попал «шпилькой»-активатором в поле – хорошо, по пальцу – легкий разряд статического электричества и царапина от острия, в рабочий имплант – а фиг его знает? Мне не попали. Правда, я и не выиграла. Зато Нэй выиграла. А Лав сидит растерянный-растерянный, и его линия слабо мерцает где-то в первой трети поля, завернутая сама в себя. Моя работа, с ума сойти.
Рэн, лишь чуточку опоздавший, один-то против двоих, уже изогнулся в притворном сочувствии:
- Что, напарник, глазки в кучку? Девочка тебя сделала?
- Это не она сделала. Это ее сделали. У тебя что, в голове живых тормозных мозгов вообще не осталось? Ого-го..
Я сижу, и что-то жжется в груди от гордости за наш, Третий выпуск, и от грусти, что легендарная Тройка вся какая-то дерганая, нельзя же так, и от перенапряжения в больной руке.

01:08 

Виръе:: Ничэ, Лавьен, Фэйлан

Лав и Фейлан еще та парочка-два подарочка, и если они сидят рядком, сблизив головы, жди приключений. Сначала я вовсе принимала их за братьев.
Иногда мне кажется, что я Лавьена просто придумала, так много я о нем думаю вообще - но в какой-то момент он казался очень реальным, и очень красивым. Хотя он вовсе не был красив, у него слишком круглое лицо со слишком мелкими, острыми чертами, и раздражающая манера горбить спину так, что локти упираются в колени, когда он сидит, глядя на тебя снизу вверх. А волосы цвета серого пепла такие жесткие, что сколько ни чеши, будут торчать.
Красивым он казался потому, что был веселый и умный. Не то, чтобы ума и веселья нам не было, где взять, но от Лавиных медленных реплик случалось так, что смеялись даже обиженные. А Фэй вроде него, но помладше, куда как резче, и высупал тактиком при Лавиных замыслах.

В общие увольнительные Ничэ старался их отпускать пореже , поскольку когда эти двое были вместе за воротами, местным впору было приходить прятаться к нам. Вся информация о чрезвычайных происшествиях, приходящая к нам в этот день из-за ворот, так или иначе касалась двоих сероволосых парней в нашей форме.
Однажды, впрочем, мальчики улетели на гаупвахту, и чуть не улетели под трибунал за то, что напялили поверх какие-то гражданские тряпки и в кабаке изображали шпионов Олигархии. Выражалось это в том, что они причесались одинаково, костюмы неправильной подгонкой обесформили на себе до невероятия, сидели, ни шиша не выпивая, и делали какие-то таинственные лица и знаки друг другу. Местные проявили патриотизм и всем баром бросились рвать мутантов-оборотней на кусочки, а самый смех был, когда под гражданским явилась на свет форма корпуса. Вреда, конечно, ребятам никакого не причинили, но почему-то это "предатательское присвоение врагом наших регалий" возвело драку в энную степень.
В то, что ребята шпионы, местные верили до конца, и Ничэ пришлось воздвигать на пути толпы жаждущих "крови противника" гору официальных подтверждений. На смену цикла Ничэ был в мыле и вздрагивал при слове "холо-новости", а на Базу прибыл Капитан Лоррэ, "Золотой Лорд".
Было жарко. Нас фигурально разобрали на части и собрали снова, но без смазки, а потом выдали Ничэ запретительную выпускать нас всех с базы в увольнение. Лоррэ, впрочем, обещал утрясти дело без волчьего билета, но увез обоих с собой, в обьятья полевой следственной комиссии (никто из нас не знал, что это за новенькая дрянь).
До отбытия с ними видеться было, формально, нельзя, но Ничэ раньше был из третьей упряги, он разрешил Рэну, об этом узнала Канна, и в какой-то момент оба столкнулись со мной, уже некоторое время бродящей в секторе по совершенно неотложным делам. Рэн зачем-то кивнул понимающе, Канна пробуравила небольшую дырочку глазами, и все втроем мы втиснулись в переговорную, перекинуться с ребятами парой слов через проектор.
Лав маячил на самом переднем плане, почти впечатавшись в экран, а Файо притулился в углу и имел взьерошенный вид. Канна тут же начала с инструкций, что говорить, будто она адвокат. Когда она закончила, вступил Рэн, и был краток:
- Ну что, Лав, чем всё это кончится?
Тот перекосил морду в улыбочке, хоть завязки пришей.
- Судя по тому, что ты тут торчишь - ничем. Иначе государственным преступникам не дали бы возможность передать информацию через потенциальных предателей.
Я втянула воздух, показавшийся очень холодным. Рэн цыкнул:
- Лав, ты полегче там.
- Я буду легок так, что меня даже не заметят. Кстати, вас тоже заперли, детки?
- Есть такое. Прощайте, девочки с гражданки!
Лав фыркнул, но как-то резко и совсем не весело, не снимая улыбки с губ:
- И верно пора прощаться. Тебя ведь не привлекают красивые зверушки? Они же там зверушки, Рене, у них в голове черно. Для них война уже плохо закончилась..
- Лавьен, ты бредишь, - Канна так и зашипела в монитор. Лав сделал вид, что не слышал, но улыбка растянулась так, что уголки губ ощерились.
-..а для нашего брата времена черноты еще начинаются, ребята. Вот поглядите.
- Вместе и поглядим, а я - отдельно, за тобой, - угрожающе-тихо пообещал Рэн.
- Это уж как выйдет. Давайте не теряться. Шуруйте уже, мне тут стоять неудобно. Долгими вечерами будете запись смотреть! Ушш!
Лав замахал перед монитором руками, изображая истеричную звезду эстрады, и мы ушли, а записи Ничэ не вел. А раз не вел, значит, согласовал это с Лоррэ. Хороший мужик капитан.

Прошло довольно много времени с их убытия, когда местные, с криками "мутанты!" избили трех техников из хозяйственной службы и счетчицу, проверявшую какое-то нам присланное оборудование в порту. И ударили ее по голове.
Тогда нас в срочном порядке передислоцировали на Базу 1, а обоих парней вернули очень тихо и незаметно, в их же тройки.
Фейлан остался таким же уперто-скрытным, а Лавьен таким же злым.

Мемориал

главная