21:30 

Кэсс: число три: род Эссох

три - основное число счета: три такта сердцебиения, три основные стороны света, три возраста - детство, зрелость, старость... три - прекрасное число для любого предприятия; четвертый - лишний. но в моей жизни это число повторялось с каким-то особенным упорством - события, люди, места...
род Эссох, получивший свою фамилию от некрупного хищного животного с диким и независимым характером (можно назвать его кошкой; это несущественно) был одним из наиболее древних и знатных военных родов в государстве. в незапамятные времена... впрочем, для кого незапамятные, а для кого и - времена молодости Императора и будущего Полковника, а в то время наследника одного из не менее знатных родов, баронесса Эссох - "дикая кошка" - прославилась на все государство в качестве капитана флагмана эскадры ВКС. в этом роду особенно блистали женщины, так уж повелось.
первым встреченным мной отпрыском рода был немолодой уже мужчина, второй или третий сын. Вэл, Вэллирэн Эссох - тип с прескверным характером и не менее скверным личным делом, совершивший головокружительный прыжок от командира эскадрильи до рядового пилота. причины были банальны - наркотики и регулярные тяжелые нарушения дисциплины; будь он из другой семьи - вылетел бы вон из Корпуса, но ради фамилии его оставили.
и отдали в подчинение мне, только что ставшей командиром звена из трех машин, включая меня же; то есть - под командой у меня были двое. впрочем, Вэл Эссох успешно заменил мне пятерых. вторая была спокойной, насколько это вообще было возможно для нас, покладистой и разумной женщиной немного постарше меня по годам, и хлопот не доставляла, напротив, временами у нее было чему поучиться. Вэл же счел перевод в подчинение "соплюхе" младше его раз... трудно сказать во сколько, как несправедливое наказание. надо сказать, тут мы во взгляде друг на друга сходились полностью - пожалуй, в этом, и ни в чем больше.
когда-то он был таким же, как я - щеголеватым, дисциплинированным, ограниченным во многом карьеристом. я ненавидела в нем то, чем могла стать; он во мне - то, чем был сам. мы не могли бы найти общий язык никакими способами. я была слишком молода, он - слишком стар; бескомпромиссность молодости и негибкость старости пролегли меж нами двумя барьерами.
чуть выше среднего роста, пепельноволосый - на затылке и висках серебристыми искрами мелькала седина, пугающе хрупкий, почти изможденный, с прозрачно-серыми глазами; тонкие резкие черты излишне худого лица, на тонких, в трещинах, губах - вечная саркастическая ухмылка - таким он мне запомнился. в молодости, наверное, он был привлекателен - но с годами это исчезло, хотя его и нельзя было назвать отталкивающе некрасивым. скорее, он был неприятным. вечно небрежно одетый - рукава кителя без зажимов на запястье, брюки измяты, а ботинки не вычищены, хотя, казалось, трудно спрятать обувь от неприметного, но вездесущего обслуживающего персонала, вечно навеселе или под кайфом. в разговорах он был груб - только методика "грубое слово=карцер" отучила его от употребления слов "соплюха", "малолетка" и тому подобных. если мне доводилось отдавать ему распоряжения, я не спускала пальцев с кнопки вызова патруля на браслете - и не раньше чем через год это возымело хоть какой-то эффект. это было дрессурой, а не общением - но другого пути я не видела.
он погиб неожиданно и странно - я бы скорее могла предположить, что он загнется от передоза или отказа нервной системы, нашей "профессиональной" болезни модификатов. но нет - он погиб на учениях, в тренировочном полете, во время грозы. в истребитель ударила молния - и сигнал пропал с мониторов диспетчерской. обломков машины не нашли...
до следующей встречи с кем-то из этого рода прошло лет четыреста. нет, у нас служили и другие отпрыски этого семейства, но мы не пересекались близко. а вот старший группы техников, приемный сын семейства, по обычаю, получивший фамилию, но не титул и права наследника, неожиданно оказался удивительно важным и значимым для меня человеком. мы редко сходились с техниками, хотя и не портили с ними отношения, уважая их профессионализм и блюдя свою выгоду. Рин - полное имя было Ринно, старинное и малоупотребляемое - Эссох всегда был где-то неподалеку; я помнила его в лицо, но не знала ни имени, ни фамилии. но во время одного из рейдов мы оказались связаны одним на редкость неприятным и тягостным делом. об этой истории я расскажу как-нибудь в другой раз; но Рин Эссох стал для меня ello* - братом. только второго (и последнего) человека в жизни после гибели моего родного брата я назвала так. как ни удивительно, он был похож на Вэла, хотя, насколько я знаю, был сиротой, усыновленным семейством в соответствии с манерой знатных родов брать на воспитание детей, оставшихся без родителей.
тоже не особенно высокий и крепкий - худощавый, легкий, подвижный, с серебристо-серыми глазами, тоже пепельноволосый - он был другим. во-первых, он не был модификатом, что само по себе означало совсем иной склад личности. в отличие от нас, он был настоящим человеком с полноценными эмоциями, был способен радоваться и грустить, усваивать какой-то опыт, изменяться. ему не было и ста - но Рин был куда старше меня, хотя по годам я годилась ему в прабабушки. удивительно теплым и живым он был - может быть, мне так казалось по контрасту с собой, но каждый разговор, каждая встреча были - глотком свежей воды, инъекцией желания открывать глаза и жить дальше.
нас многое разделяло - опыт, должности, черты характера, но и многое связывало - воспитание, место службы, происхождение с одной планеты. на какой-то период Рин стал единственным человеком, с которым можно было хотя бы пытаться делиться наболевшим; получалось плохо, мы не умели этого - но и сами попытки приносили облегчение. он умел слушать, не перебивая, не задавая лишних вопросов, лишь временами опуская веки в знак согласия, или вскидывая ресницы - недоумение; ладонь ложилась поверх ладони, и теплое elle** - сестренка - звучало не только в словах, но и в улыбке, в каждом легком порывистом жесте.
он ушел в отставку по возрасту и вскоре умер, вернувшись на родную планету; расставание было болезненным для обоих - мы старались улыбаться друг другу, хлопали ладонью об ладонь, обещали связываться, зная, что едва ли это продлится долго. я даже получила несколько писем, отвечала на каждое, мучительно подбирая слова, но последнее до адресата не дошло - Рин умер, сгорев где-то за год заката долгой и плодотворной жизни, как обычно и случалось. умер еще один мой брат - названый, но не менее от этого родной и близкий.
третьей и последней из рода Эссох стала баронесса Мэирэл, чья слава, пожалуй, превзошла славу "дикой кошки". до определенного момента жизнь ее была ничем не примечательна - пятьдесят лет службы в ВКС, замужество, рождение сына, обычные обязанности и развлечения высокопоставленной светской дамы. однако, началась Последняя война, сын попал в плен, родителям пленных было предложено позаботиться о своих детях не требованиями к государству об обмене пленными, а самим сделать все для прекращения войны. Мэирэл сделала выбор между лояльностью и жизнью ребенка, муж попытался воспротивиться ее отъезду на фронтир - что ж, она выбрала между мужем и сыном; имперская пресса сделала ее одиозной фигурой, Серой Вдовой, мужеубийцей и предательницей - ей было все равно. она сама привела к планете, на которой находился лагерь для военнопленных частный корабль - и она прибыла не одна. матери, сестры, жены других пленных - около тридцати женщин, аристократок и простых гражданок приехали с ней. они ехали наобум, не зная о противнике ничего, кроме пропаганды - "мутанты, монстры, убийцы", зная лишь, что их детям обещана жизнь. их прозвали "бабским легионом" - но уважали; вчерашние благородные дамы работали санитарками в наспех развернутых госпиталях, жили так же, как остальные. Мэирэл была их негласным лидером, и смотреть, как она преодолевает страхи и предрассудки было удивительно приятно. она заставила меня гордиться женщинами нашей страны.
высокая, статная, с широкими бедрами, тонкой талией и пышной грудью - идеальная фигура по нашим меркам - с гривой черных волос, отдельные пряди которых были выкрашены в рыжий, она была удивительно хороша собой; но это было не самым важным - она была умна, терпелива, мудра. Мэирэл Эссох - от фамилии мужа она отказалась - воплощала в себе все лучшие женские качества, а вот недостатков у нее было удивительно мало. пожалуй, к ним можно было отнести излишнюю доброту и вечное стремление решить все наиболее гуманным образом; в условиях войны это не всегда было реальным - но переспорить Мэирэл, в очередной раз защищавщую кого-то, было затруднительно.
она прожила долго, вошла в состав согласительной Комиссии, а потом и временного Правительства, улаживавших дела на аннексированных территориях и выступавших посредниками между двумя сторонами, впоследствии занимала некую высокую должность в координационном Совете Альянса, хотя и не входила в число координаторов - кажется, занималась социальными вопросами. именно это, а вовсе не война и не политика, было ее призванием.
яркая, сильная и смелая женщина... с ней всегда было приятно работать и отдыхать вместе. она была надежной, верной, быть может, немного излишне вспыльчивой или упрямой в трудных ситуациях - но это было мелочью. ей доверяли, ее уважали на обоих сторонах, ее репутацию в Империи не смогли очернить и самые клеветнические статьи в прессе. она же только посмеивалась - "как, меня опять объявили врагом государства? каким же номером? только третьим? я в огорчении..."
я не хочу говорить об ее смерти, скажу только, что это была слишком мрачная и тягостная история, повлиявшая на жизнь слишком многих; но я не хочу вспоминать об этом - для меня она навсегда останется такой, как я увидела ее в первый раз: высокой женщиной с размашистой походкой, с гривой волос, развевавшихся на ветру, с немного робкой, но открытой и приветливой улыбкой. Мэирэл, мое число три... радость дружбы и боль потери... laed! ***

* - читается элло
** - читается элле
*** - читается лаэд (пока, до встречи)

00:30 

Кэсс: модификаты: 1

те или иные процедуры модификации проходили не только военные, но и гражданские лица. многие считали удобным для себя вживить чип, позволявший управлять автомобилем без помощи рукояти и переключателя скоростей; приемники, модули обработки информации и прочую бытовую мелочевку ставили себе все, кто мог это позволить. быстрая безболезненная процедура делала это удовольствие доступным и обыденным.
однако, это едва ли можно было назвать настоящей модификацией; большинство имплантов из арсенала военных было категорически закрыто для гражданской публики из соображений секретности.
первым чипом с контактным разъемом каждый будущий пилот обзаводился на третьем курсе перед практикой; операция не причиняла никаких хлопот. небольшое отверстие на левом виске, которое легко было замаскировать стрижкой - вот и все дела; это было обязательной процедурой и для военного, и для гражданского факультета.
в обязательном порядке делали операцию на глазах, делая ночное зрение, и без того хорошо развитое у расы, абсолютным, а скорость аккомодации - максимальной. ни яркое солнце, ни вспышка не могли ослепить прошедшего через эту процедуру. однако, после нее все же вырабатывалась неприязнь к солнечному свету. солнце не слепило, но зрение делалось чересчур контрастным, мы предпочитали защищать глаза очками. на этом для будущих пилотов гражданской авиации процедуры заканчивались, а для военных только начинались.
дальнейшее зависело от специализации. большинству заменяли височный чип, позволявший управлять самолетом посредством коротких мысленных команд, на более мощный. здесь уже требовалась некоторая адаптация, впрочем, здоровые молодые организмы переносили это без проблем. однако, несколько человек непременно вылетало после тестирования - особенности мозга не позволяли осуществить вживление чипа; их переводили на гражданский факультет, это считалось позорным. следующим этапом было внедрение контактной сетки в роговицу или радужную оболочку глаза - я затрудняюсь сказать точно; результатом было отображение всех показателей навигационной панели на сетчатку при опускании век.
последующие процедуры были сугубо добровольными, однако, от них напрямую зависела карьера. тот, кто планировал отдать армии пятьдесят-сто лет жизни, как правило, редко соглашался на них: впоследствии могли возникнуть проблемы со здоровьем. я же планировала идти до конца, а потому прошла все возможные ступени модификации. все они осуществлялись постепенно, каждая была все более дорогостоящей, а отбор на нее более придирчивым; однако, мне повезло - здоровье позволило дойти до конца.
изменение структуры костей и их состава, которое влекло за собой изменение массы. я весила где-то раза в полтора больше нормы; впоследствии это удивляло многих: при своем росте младшего подростка, я казалась посторонним невесомой - однако, подняв меня на руки, они обнаруживали, что это не так-то легко. кости обретали прочность и большую, чем обычно упругость - это должно было обеспечить меньший травматизм, однако, вовсе не гарантировало неуязвимости: много позже мне в случайной драке сломали ключицу - и, кажется, это не стоило нападавшему особого труда; впрочем, он был десантником, а их модификации были едва ли не самыми мощными. первичные процедуры над периферической нервной системой, изменявшие скорость реакции, над мышцами, которые должны были соответствовать измененным скелету и нервам.
все это не давалось даром - каждая процедура требовала адаптации, которую затруднительно было назвать приятной или легкой; часы работы на тренажерах и инъекции неких гормональных препаратов, особая диета - сплошь отвратительные на вкус коктейли и пресное месиво витаминной биомассы... это были мелочи. расстройства вестибулярного аппарата в этом периоде времени доставляли больше дискомфорта; фантомные боли, временные расстройства восприятия сопровождали период адаптации - он занимал около года. потеря квалификации нам не грозила, каждую новую возможность нужно было отрабатывать на тренажерах до полного привыкания. а тренажеры с удивительной достоверностью имитировали реальные бои и пилотаж.
описанный выше комплекс процедур не считался чем-то особенным, уделом элиты. нет, это был базовый курс для пилота истребителя или курьера, без него не имело смысла садиться в кабину самолета. обычная нервная система попросту не справилась бы с управлением - недостаточная скорость реакции, затраты времени на ручное управление...
о том, какие модификации проходил пехотинец или десантник, я отчасти знала от брата. все вышеописанное - плюс куда больший акцент на мышечную силу и прочность скелета, расширение диапазона слуха, зрения и обоняния. для офицеров был обязателен имплант командной системы, позволявший передавать приказы солдатам, не тратя времени на вербальные коммуникации.
я проходила эти, самые первые, процедуры в гигантском центре на одной из планет среднего пояса. вместе со мной там присутствовало порядка восьми или десяти тысяч человек; центр работал не первое столетие. все делалось совершенно конвейерным методом - тесты, операции, адаптация, отработка на тренажерах, и так по кругу. какой-либо индивидуализации не было; разрабатывать отдельные программы и методики для тех, чьи тестовые показатели на грани нормы, считалось нерациональным - их попросту выбраковывали, как группу риска. таким образом армия лишалась некоторого количества вполне перспективных кадров - но мы хорошо знали, насколько бесполезно пытаться бороться с системой. медики не считали нас за людей - скорее, за полуфабрикат, который нужно рассортировать и обработать годный материал. нам не давали даже тех объяснений, которые мы, со своим образованием другого профиля, вполне могли бы уяснить: все изучали в школах и училищах хотя бы азы биологии, медицины, экстренной помощи и прочих естественных дисциплин. но никто не считал нужным объяснять хоть что-то.
короткая сводка - что будет сделано, какие могут быть последствия в первый период, на что стоит жаловаться, а что стоит терпеть - и не более того. нередко на задающих вопросы медики смотрели, как на говорящий шкаф - с удивлением и недоумением... "это еще и говорить умеет?" - читалось на лицах. с аристократией они соблюдали неукоснительную вежливость, но ничего кроме "это вне вашей компетенции", добиться от медиков было нельзя.
впрочем, мы считали такое обращение совершенно нормальным и единственно возможным - излишнее любопытство рассматривалось, как психологическая нестабильность и недисциплинированность, и никому не хотелось давать повод отбраковать себя на очередных тестах. все мечтали пройти до конца, выдержать все процедуры и забыть о них, как о страшном сне.
на этом этапе о вмешательствах в психику речи еще не шло. производили некую гипнообработку - по слухам, это касалось вопросов лояльности и дисциплины, но, как ни парадоксально звучит, нас это нисколько не интересовало. мы и не сомневались в своей лояльности, а к возможным коррективам на эту тему относились снисходительно - "пусть им будет спокойнее", под ними подразумевались разнообразные службы безопасности. довольно странно оглядываться на такую беспечность - но мы искренне верили в то, что ничего дурного от государства ждать не приходится; те, у кого были в этом какие-то сомнения, до центра просто не добирались: отбор по критерию благонадежности был достаточно жестким.
медики не очень-то стремились смягчать для нас неприятные последствия процедур; среди них бытовало убеждение, что чем меньше препаратов получает модифицируемый, тем яснее и нагляднее картина переносимости. между удобством для нас и для медиков выбирали медиков; мы обязаны были терпеть и стоически переносить тяготы... вот мы и переносили; редко кто-то просил обезболивающее или транквилизатор, это считалось почти что неприличным.
с тех времен мне хорошо запомнилась девчонка-тренер, руководившая у нашей группы спортивными занятиями; в ней на тот момент для меня воплотилось все неприятное, что было связано с пребыванием в центре. молоденькая, едва ли не младше меня, высокая и худая, как тростинка, с высоким пронзительным голосом... она умела достать, довести до бешенства - которое нужно было скрывать, зажмуривая глаза и стискивая зубы. у нее была программа для каждого - и горе проплывшему на одну дорожку меньше, или уменьшившему скорость беговой дорожки. своим визгливым голосом она пользовалась мастерски - ее боялись, и как только она вздергивала подбородок, чтобы наградить кого-то очередной серией воплей, остальные вжимали голову в плечи, а жертва немедленно обретала покорность и утрачивала всякое желание спорить. девчонка носила два длинных хвостика, короткие спортивные шорты, из которых смешно торчали тощие ноги с крупными коленками, и свисток на груди. смешно сказать, но мы действительно боялись ее свистка и следовавшего за ним крика...
много позже я поняла, что по-другому и быть не могло: боль в костях, вечное чувство недосыпа, головокружение и тошнота заставляли лениться, а это могло бы стать опасным. недостаточная нагрузка могла бы причинить порядочный вред здоровью, и позже это было бы уже куда сложнее поправить, вот и руководили программами такие нестерпимые совершенно девчонки, прекрасно знающие особенности нашего расширенного восприятия и бессовестно на него воздействующие. уговоры и взывание к здравому смыслу тут не помогли бы - здравому смыслу свойственно отступать перед стоном ноющего тела; страх же был лучшим аргументом. а если не помогал этот страх - в дело вступали тяжелые орудия: отчисление из-за несоблюдения режима автоматически перекрывало путь к карьерному росту и службе в элитных частях.
позже все сходились в одном - центр был тем, что хотелось забыть, как кошмарный сон; однако, это не произвело на меня должного впечатления - прекрасно зная, что эти модификации по сравнению с теми, что проходят пилоты Корпуса - цветочки, я все равно стремилась туда. и эта награда свою героиню нашла, мои усилия, увы, увенчались успехом. и все началось сначала - но, как я уже сказала, оказалось, что программа центра - курорт и отдых.

22:33 

Кэсс: чужаки

до поступления в летное училище мне не доводилось встречаться с представителями иных рас. разумеется, я знала о них - ровно столько же, сколько и остальные дети. однако, впервые с представителями одной из рас столкнулась лицом к лицу именно в училище. не сказать, что это был приятный опыт. сначала меня шокировал их облик - высокие, белокожие и беловолосые - только брови и ресницы были не снежно-белого цвета а чуть темнее, слишком крепко сбитые по сравнению с нами... но хуже всего были глаза - голубые или ярко-синие. это производило крайне тягостное впечатление, заставить себя взглянуть в эти противоестественного цвета органы зрения - это был тяжкий труд; и в то же время было стыдно за такую свою реакцию на наших верных союзников, доблестных бойцов и так далее. расизм осуждался безоговорочно - все мы служили одному государству, все были ему полезны, и расовой розни быть не должно было. и все же, все же...
впрочем, первое неприятное впечатление было с лихвой подтверждено дальнейшим опытом. мальчики (в их патриархальном обществе уделом женщины был домашний очаг и рождение детей, в военном училище они оказаться не могли), привыкшие решать все вопросы силой, с трудом расстававшиеся с клановой психологией, регулярно становились зачинщиками конфликтов. при физической силе, свойственной этой расе, один парень представлял собой серьезную проблему даже для двух или трех наших, но они сбились в пару стай человек по пять, и вовсю пользовались преимуществами.
командир училища проводил в жизнь очень специфическую политику, по которой во всех конфликтах воспитатели и преподаватели принимали сторону чужаков. разумеется, это не способствовало ни дисциплине, ни порядку - но в противном случае вставал вопрос о расизме, этого обвинения все боялись, как озерной воды. мы боролись, как могли, тоже объединяясь в стаи, чтобы дать отпор наглым и грубым чужакам. охотно верю, что это так и было задумано - при всей громкой демагогии о единстве в борьбе и общих интересах, правящим кругам невыгодно было истинное единство интересов. две планеты, которые заселяли hagerrat*, были весьма скудны ресурсами, они вынуждены были расплачиваться за необходимое сырье, которого не могла дать родная система, своими детьми, отдавая их на службу в армию; но каждый вопрос о расширении зоны жизни неуклонно проваливался в парламенте под предлогом "это может вызвать беспорядки". разумеется, оно непременно вызвало бы их - такого соседства не хотел никто.
если это было продуманной политикой государства, то умной и рациональной - простыми средствами достигался очень большой эффект. вырвавшиеся из клановой дикости мальчишки пребывали в убеждении, что кто кого отлупил - тот и прав, их достаточно долго не разубеждали в этом, и, оказываясь в непривычной среде, они утверждались, как могли - кулаками. нас же наказывали за то, что мы давали им заслуженный отпор; разумеется, вскоре каждый преисполнялся тихой стыдливой ненависти - пресловутого расизма мы стыдились, но множественных тычков и зуботычин, а также выволочек от воспитателей, простить не могли. это не афишировалось - но и не забывалось до конца жизни.
очень показательным стал случай, по которому вступившийся за меня земляк и однокурсник Шеллар - четверо из очередной стаи наехали на меня, желая слегка поколотить и извалять по полу спортзала - получил выволочку, о которой вспоминал вплоть до самого выпуска. его обвинили в нарушении распорядка, в демонстрации расизма и еще в парочке смертных грехов. обозленный и выведенный из себя Шеллар в конце концов заорал на командира училища, самолично разбиравшегося с инцидентом (на пару с хлипким, но темпераментным Шелларом мы, вооружившись парочкой гантелей из спортинвентаря мы нанесли банде не серьезные, но ощутимые повреждения - кто-то получил гантелей по зубам, кто-то по плечу, в общем, компания ретировалась при виде одного из сержантов-воспитателей) "А что мне было делать - к ним присоединяться?! Впятером на одного, да?!". тут командир осознал некоторую странность своих претензий и перестал угрожать отчислением, ограничившись дисциплинарным взысканием и нотацией о недопустимости подобных конфликтов впредь.
впредь конфликтов и не было - мы бы и второй раз взялись за гантелю или штангу, только на этот раз сразу, а не после переговоров на повышенных тонах. а потом настала сессия, все были загружены донельзя, после сдачи экзаменов - присяга; а нахальным hagerrat к тому времени вдолбили в голову, что офицеру-курсанту невместно поднимать руку на другого офицера-курсанта иначе как в честном спарринге. курсантские погоны на плечах заставляли их держаться в рамках своего кодекса чести - надо сказать, крайне жесткого; следовали они ему неукоснительно.
однако, осадок остался, и впредь мне никогда не приходило в голову завязывать дружбу или попросту сближаться с кем-то из них.
других чужаков я видела лишь издалека, и описать могу только две расы. первая - амфибоиды, которым на суше приходилось носить полные скафандры, заполненные жидкостью-носителем кислорода, вторая - прямоходящие рептилии с кожей, покрытой мелкой сухой чешуей. обе расы нуждались в трансляторах для имитации звуковой речи, мышление их было странным и непостижимым. рептилий использовали в качестве обслуживающего персонала военных баз на планетах, где была слишком высокая температура - холод был для них губителен, а жару они переносили с удовольствием, будучи холоднокровными. предназначения амфибоидов я не могу припомнить - кажется, они были некими техниками; мне не доводилось с ними пересекаться по делам, а в бары и прочие места отдыха основной расы они, как правило, не ходили - наши пища и напитки не годились им, музыки и танцев они не понимали, да и драться не любили.
беловолосые hagerrat же служили в регулярных войсках, любили выпить и плотно покушать, потанцевать и подраться - они были гораздо ближе к нам, чем остальные расы. пользуясь своеобразной неприкосновенностью среди остальных, драк они вдоволь не получали - но тем с большим удовольствием вступали в словесные стычки, рано или поздно приводившие к желанному мордобою, но уже разрешенному, при двух свидетелях оскорбления и вызова.
драки заканчивались с переменным успехом - hagerrat брали силой, мы - ловкостью и гибкостью. от нас их отличал внушительный слой подкожного жира - они не казалась толстыми, но мышечный рисунок не был заметен даже на груди и плечах. они выглядели монолитными - текучей, быстрой белой тенью, обладающей отнюдь не бесплотной силой. говорят, на спор один из таких пробил кулаком переборку корабля; вполне возможно, что это преувеличение - но достаточно показательное. но гибкости им, несмотря на первое впечатление, недоставало - именно за счет этого наши и могли выиграть какой-то из кулачных боев. в драке они всегда соблюдали строжайший собственный кодекс, это уважали, и тому, кто провел запрещенный прием, не светило ничего хорошего от обеих сторон.
лица у них были почти человеческие - но слишком широкие и тяжелые, с крупными носами и тяжелыми подбородками, не похожие на наши. да еще и голубые глаза. с белой кожей можно было примириться, да и с белыми волосами (и среди нас встречались светловолосые, хотя и другого оттенка, темнее) - но не с яркой голубизной глаз. голубые глаза были у морских рыб - символа смерти, и отделаться от лезущей на поверхность ассоциации было затруднительно, предрассудки были сильнее нас. да и анатомия - эта восковая гладкость черт отталкивала, вдобавок, у них рано начинала расти борода и волосы на теле; большинство избавлялось от нее, но некоторые щеголяли волосатыми руками из-под закатанных рукавов мундира, это вызывало странное и тягостное ощущение неправильности.
они были бесшабашно смелыми - трусость считалась худшим свойством мужчины, и никто не рисковал обвинять их в ней; гордыми - хотя и затруднительно было понять их понятия о достойном и позорном. так, подлость в адрес врага могла считаться проявлением военной хитрости, а могла - поводом для бесчестья и изгнания из рода, все зависело от сложной системы обычаев и критериев. мы редко затрудняли себя раздумьями на эту тему - просто запоминали, что нужно избегать любого hagerrat, остальное нас не волновало. при случае вступали в драку - стерпеть оскорбление означало не только покрыть себя позором, но и обеспечить себе "веселую" жизнь на многие годы вперед в качестве объекта для насмешек и издевательств; к проигравшим в поединке это не относилось: принял вызов - значит, мужчина, а дальше как судьба решила. после забав детских лет (присяга для них была равноценна совершеннолетию) с женщинами они в драку не вступали никогда, и немалым удовольствием было, собравшись коллективом в три-четыре девушки, дразнить какого-нибудь драчуна в баре, зная, что он максимум ответит встречной насмешкой, но этим и ограничится. однако, насмешек определенного рода (связанных с расовыми отличиями) обе стороны тщательно избегали. дразнили по-иному: тугодумами, молчунами-безъязыкими, балбесами, способными только кулаками махать, повышенно агрессивными...поводов хватало.
однако, те, кому выпадало оказаться с кем-то из них в бою или плену, обычно меняли свое отношение к "рыбоглазым". кодекс чести их был суров и непоколебим, и любой скорее покончил бы с собой, нежели пошел на предательство, начал паниковать или попросту выказал бы признаки страха. сами они не видели ничего ужасного в смерти, но в качестве командиров следовали принципу нашей расы "всегда бороться за спасение каждого из своих", и если для наших офицеров это зачастую было простым трепом, то офицеры hagerrat не тратили слов попусту - они действительно были готовы бороться за каждого на деле. возможно, поэтому ни один из них не поднялся выше уровня среднего командного состава. впрочем, они и не стремились: дело мужчины война, пусть планами тешат себя старики и неспособные держать оружие в руках.
мы не любили их, они платили нам тем же - но лучших товарищей в бою не могли себе представить.


* читается хагеррат

19:39 

Кэсс: детство: тайна

в нашем доме в каждом глотке воздуха чувствовался некий едва ощутимый, но отчетливо распознаваемый привкус тайны.
первая тайна была связана с отцом. из обрывков его разговоров с матерью, точнее, из ее коротких и высказанных в подобающем знатной даме мягким светским тоном упреков я сумела понять, что некогда отец был далеко не последней фигурой при дворе. в качестве штабного военного из древнего рода военной аристократии он делал карьеру, жил на столичной планете, щеголял на всяких приемах... ему было уготовано блестящее будущее. это было едва ли не самым важным аргументом для моей матери, когда она соглашалась на его предложение. однако, не более чем через двадцать или тридцать лет - тогда еще только родился мой старший брат - отец вдруг оборвал карьеру, сменив должность в штабе на должность интенданта базы на родной планете, расположенной в среднем поясе. от нее до Столицы было не менее двух недель на весьма дорогостоящем рейсе - или около месяца на чартерном, останавливавшемся у каждой крупной планеты по пути.
насколько мне удалось понять, мать до конца жизни не узнала о причине такого решения мужа, и не приняла его, но правила жизни аристократии требовали от нее покориться решению мужа. у нее был выбор, конечно - вернуться в дом родителей, негласно разорвать отношения с моим отцом и жить отдельно. но это не приветствовалось ни в каких случаях, а моя мать была слишком тщеславна, чтобы избрать подобный путь. она отправилась на Алгеду, однако, всю жизнь изводила отца тихими, но навязчивыми упреками. жизнь первой дамы гарнизона не удовлетворяла ее амбициям. она вспоминала о придворном великолепии, представляла, какого положения добилась бы семья, не взбреди отцу в голову испортить все на корню, и чувствовала себя обиженной.
третья дочь крупного промышленника, она не нуждалась ни в чем, кроме блеска света и почестей, которые получала бы она, посещая с отцом какой-либо прием. и именно этого ее лишили, предоставив взамен чужую пыльную планету в глухой провинции, общество местной знати, которую она считала людьми второго сорта, доходящие не сразу и не скоро слухи о бывших подругах... старшие дети (я и мой брат) нисколько не разделяли ее интереса ко всей этой мишуре, твердо определив для себя, что пойдут путем отца - выберут военную карьеру. мне трудно упрекать ее, и все же ничего, кроме брезгливой жалости, эта сторона материнского характера у меня не вызывает.
итак, в доме была тайна, связанная с отцом. он ни разу не ответил на вопрос, ни разу не дал понять, в чем дело. мы никогда не слышали от него ни слова, ни намека, позволяющего предположить, что он был чем-то оскорблен, или натолкнулся на некую информацию, лишившую его лояльности. мы росли в атмосфере классического патриотизма, автоматически вставали при звуках государственного гимна, и бредили о подвиге, за который получим награду из рук Императора. ни единым жестом и ни единым движением губ отец не дал нам понять, что по каким-либо причинам этого делать не стоит. свою тайну, несомненно, связанную с политикой, он унес с собой.
говорить на эту тему было бесполезно - отец улыбался и переводил разговор на другое, мать, может быть, и проговорилась бы однажды, но прекрасно знала, что этого отец ей не простит, а потому молчала. ни я, ни брат, не были с ней в достаточно доверительных отношениях, чтобы обманом или просьбой вырвать ответ; между собой мы обсуждали этот вопрос, но никогда не могли выбрать даже мало-мальски правдоподобной версии. позднее я поняла, что младший брат, любимец матери и поверенный ее тайн, посвящен в этот секрет. но тогда я уже не жила дома, а с братом у нас отношения были довольно натянутыми. он учился на дипломата, всецело разделял амбиции матери, а меня считал дурочкой. этой старой тайной дом был негласно разделен на две половины - на одной были я, отец и старший брат, на другой - мать и младший.
вторая тайна появилась позже, и связана была с гибелью старшего брата. почему отличник учебы, раз за разом лучший на курсе в офицерском командном училище, которому тоже (семейное проклятье?) светила самая прекрасная, быстрая и чистая карьера, после выпуска отказался от всех возможных для аристократа назначений, и выбрал десантный полк на самой границе, куда трудно было заманить хоть кого-то, я не знала. не знал и отец - после училища, по дороге в полк, брат заехал на несколько дней, у них был долгий и тяжелый разговор с отцом, из которого я знаю только, что брат так и не рассказал, в чем дело. категорически, под угрозой ссоры, он отказался отвечать на вопросы; отец принял его выбор - видимо, по себе зная, что бывают такие вещи, о которых нельзя говорить никому.
было ли это связано с какой-то информацией, которую получил брат, с его разочарованием в армии, с откуда-то неожиданно пришедшим отвращением к штабной карьере или во многом декоративной службе в частях внутреннего пояса - я могу только гадать. возможно, позже мы и узнали бы, в чем дело - брат не отличался стоическим упорством отца, и, остыв, наверное, рассказал бы хотя бы ему, что толкнуло его так резко переменить судьбу и броситься в самую опасную и грязную кашу, из творившихся в государстве. но этой возможности нам судьба не предоставила - через полтора года пришло извещение о смерти.
брат погиб в очередном конфликте с сепаратистами, вместе со всем своим подразделением, нам прислали короткое письмо, в котором содержались только общие казенные фразы "погиб геройски на защите целостности рубежей родины" и тому подобная стандартная чушь. было ясно, что погубило его принятое решение, а не снаряд или луч повстанца, ведь последуй он тому пути, что был ему предначертан происхождением и успехами в училище, ничего подобного не случилось бы.
это было второй тайной в нашем доме; одна походила на другую, и, может быть, одна была обусловлена другой. но если отцовская тайна была скорее интригующей, нежели трагичной, с тайной брата все обстояло иначе - в ней был нестерпимо горький привкус родной крови.
для матери это было трагедией; но еще большей трагедией стало то, что я с категоричностью подросткового возраста приняла решение о поступлении в военное училище. "ты погубил одного нашего ребенка, теперь заморочил голову второму!" - как-то бросила она в сердцах отцу, не догадываясь, что я слышу ее голос. упрек не был справедливым - в роду отца добрую пару тысяч лет все выбирали военную карьеру, его сестра и брат отдали военной службе по нескольку сотен лет, и то, что я не видела для себя иного пути, не было обусловлено желаниями отца. дело было в моем почтении к традициям рода, и в примере двух наиболее уважаемых мной людей - брата и отца.
оглядываясь назад, странно понимать, что обе эти тайны отразились на моей дальнейшей судьбе гораздо меньше, чем следовало бы. мне стоило бы сделать вывод о том, что в нашей стране и в нашей армии что-то не так, если уж такие люди, как отец и брат - оба люди чести, воплощение всего лучшего, что было в военной аристократии - избегают карьеры и близости ко двору, выбирая "жить в глухой провинции у моря". в этом, несомненно, вина отца - он воспитывал нас лояльными, патриотичными и безоговорочно верящими во все то, что звучало из новостных выпусков голо и уст учителей в школе. пытался ли он таким образом избавить нас от неприятностей, которые могли бы испортить нам жизнь - неважно; стремясь избавить нас от пути ishe* - диссидентов, наиболее презираемой категории населения - он сделал все, чтобы моему брату пришлось самому открыть для себя некую горькую правду. и, не будучи нисколько подготовлен к этой стороне жизни, к знанию о том, какой процент льющейся из динамиков информации - наглая ложь, как большинство солдат из простонародья, пошедшее на службу в армии, вдохновившись девизом "защити родину, добейся всего", считается пушечным мясом, разменной монетой в любом конфликте - натолкнувшись на эту изнанку великолепия, брат не сумел ни прогнуться под существующий порядок (отец воспитывал нас людьми чести), ни нарушить данную присягу. иногда я думаю, что он предпочел умереть, зная, что смерть освободит его от этого внутреннего конфликта.
но для меня все было совсем не так - брата убили подлые бунтовщики, мерзкие ishe, и я непременно обязана отомстить за него. все-таки мы были детьми своей эпохи и своего общества - нас легко было заставить думать именно так. очень легко боль и скорбь трансформировались в обострение лояльности, в желание мстить, поддерживая государственные устои; мысль о том, что моего брата убило наше государство, не могла зародиться в моей голове - ей попросту неоткуда было там взяться. в этом, несомненно, вина отца. он хотел для нас лучшего, и добился совсем обратного. сын умер, дочь сначала стала фанатичкой, а после и модификатом, для которого закрыт был уже путь назад и жизнь вне армии. и только младший сын, любимчик и воспитанник матери, преуспел в жизни, ни разу не споткнувшись на скользкой и кривой дорожке дипломата, где продуманная подлость считалась за достоинство, а честная прямота - за профнепригодность.
так две тайны нашего дома стали основой для трагедии. для отца все это оказалось тяжким грузом, он умер рано, не дотянув до трехсот, хотя медики обещали ему еще добрую сотню лет жизни. его настигло равнодушие к жизни и апатия, становящиеся толчком для тихого угасания - нередкий случай для расы, но то, что это случилось именно с отцом, было удивительно. он всегда был энергичен, бодр, легко увлекался чем-то - книгой, фильмом, спортом... видимо, именно осознание своей вины и невозможности исправить хоть что-то отбило у него всякий вкус к жизни. к сожалению, меня тогда не было рядом с ним - хотя не думаю, что я смогла бы что-то исправить. отец благосклонно отнесся к моему поступлению в летное училище и службе в регулярных войсках, но перевод в Корпус, которого я настойчиво добивалась с десяток лет, шокировал его, хотя он и скрывал это; в этом моем выборе он тоже винил себя, и дочь-модификат не радовала его взор.


* читается исхэ

18:34 

Кэсс: детство: страх

у любого страха есть удивительная особенность - то, что кажется нестерпимым, пока происходит, через некоторое время кажется менее значительным, умеренно страшным. должно быть, это напрямую связано с физиологией: часть реакции обусловлена только гормонами, всплеском, и когда они нейтрализуются, пропадает то, что заставляло дрожать губы и чувствовать, как взмокшие ладони вибрируют сами по себе, против воли.
однако, это правило имеет свои исключения. всегда есть нечто, что проходит с нами рука об руку до самой смерти, не делается привычным, не затухает, не притупляется. это может быть общим местом для многих - высота или вода, боязнь открытого пространства для выросших на планетах-мегаполисах или, напротив, боязнь замкнутого - для родившихся в среднем поясе или на форпостах. может быть сугубо индивидуальным, непонятным окружающим - мне доводилось знать девушку, боявшуюся инъекций; при том, что в случае самого болезненного вливания боль незначительна и быстро проходит, это кажется странным; встречался парень, который боялся открывать шкафы, другой перед сном блокировал видеофон, опасаясь, что среди ночи тот включится сам по себе.
мой страх тоже был не из распространенных, но причина его была ясна, я прекрасно помню, откуда она взялась. лет в пять или около того я в очередной раз забралась в родительскую гостиную. в ней меня привлекала голостена со стереофоническим эффектом присутствия; моя была дешевле, да и каналы принимала только детские. показывали фильм, один из многочисленных ужасов, богатых спецэффектами и создающих полное впечатление пребывания в сюжете; вдобавок, дорогая игрушка была оснащена проектором эмоций. в частности, поэтому меня к ней и не допускали - такая техника считалась вредной для дошкольников.
запретный плод сладок на вид, и тем слаще, чем строже запрет. выбрав момент, пока родители были заняты где-то подальше от гостиной, я уселась на пол перед голо и начала смотреть фильм. почти с начала, так что я быстро разобралась в сюжете. он был довольно банален. hestaveyi* - призраки умерших - весьма популярный миф, склонявшийся на все лады. призраки - белые туманные силуэты, плотные и горячие на ощупь - посещали тех, кто был виновен в их смерти... да и тех, до кого могли добраться. собственно, это единственный миф на тему загробной жизни, который я могу вспомнить. других и не было, да и к этому никто серьезно не относился - это был чистый вымысел, условность, созданная для фильмов ужасов, и не более того. нигде, кроме кинематографа и детских страшилок эти призраки не фигурировали.
тем не менее, просмотр фильма закончился плачевно. в конце фильма установка давала полную проекцию восприятия главного героя. пятеро призраков окружали его кольцом, не давая вырваться. в чем было дело, чем он им насолил - не помню категорически. проекуия была сделана качественно; я ощутила себя в ловушке, ко мне медленно приближались пять туманных силуэтов, я уже чувствовала исходящие от них жар и злобу. страх парализовал меня, я не могла даже позвать на помощь. ноги стали ватными, я забыла, что это фильм, который могу выключить в любой момент. это была реальность - я и пять призраков, желающих убить меня.
крик застрял в горле, я бессильно сжимала и разжимала кулаки, но страшнее невозможности закричать была невозможность сделать вздох; позже врачи объяснили родителям, что это - нетипичная реакция на инфразвук, за счет которого, в частности, и обеспечивалось эмоциональное воздействие. мыслей не было - ни о спасении, ни о дальнейшей своей судьбе. были я и hestaveyi ...
я не знаю подробностей - как и когда меня нашли, что происходило вокруг; знаю только, что кто-то из старших нашел меня в обмороке возле стены голо. очнулась я уже в детской больнице. пара суток в стационаре - скорее, для профилактики, ибо ничего мощнее легкого детского успокоительного мне не назначили. впрочем, и повода не было - я почти мгновенно забыла все обстоятельства; это, надо сказать, нехарактерно для расы, и рассматривается, как травматическое вытеснение. такая реакция считалась более желательной, нежели все прочие - она не требовала глубокой коррекции. однако, будущее показало, что врачи здорово ошиблись в своем оптимистичном прогнозе.
страх вернулся позже - сначала во снах. сон был прост и жуток - кольцо белых теней, из которого не вырвешься, они все ближе и ближе... хуже того, ни закричать, ни проснуться я не могла. я немела и утрачивала контроль над собой. потом это проявилось и в другом - любой действительно мощный стресс вызывал у меня немоту и приступ удушья, выйти из которого я сама не могла - требовалась пощечина, или нечто подобное, переключающее эту реакцию на иную.
каким образом доблестные психотехники пропустили эту интересную особенность психики, или почему не сочли нужным избавить меня от нее при процедурах модификации - так и осталось для меня загадкой. впрочем, их логика редко поддавалась осмыслению. реакция осталась. не сказать, что она причиняла так уж много хлопот - таких ситуаций было не более десятка, да и окружающие быстро понимали, что нужно делать. но меня она угнетала, как нечто присутствующее во мне и никоим образом от моей воли не зависящее.
в училище я избегала трепа, который разводили соседки в спальне после отбоя - предпочитала воткнуть наушники и засыпать под музыку. не то чтобы они часто касались именно этой темы, но в числе прочих страшных историй поминали и эти; нет, само упоминание hestaveyi не приводило меня в истерику, но что-то мокрое и скользкое проползало между лопаток, и иногда приходили сны. мне и в голову не приходило обратиться к психологу - все мы хуже смерти боялись вердикта "профнепригоден", а психическая полноценность была одним из самых важных факторов. особенности позднего переходного возраста - всплески эмоций, временная неспособность сконцентрироваться или раздражительность - были дозволительны; жалоба на какую-либо фобию могла стать основанием для отчисления. к тому же, мне и самой была противна эта идея - допустить до себя мысль, что со мной что-то не в порядке, что мне нужна консультация или лечение у психолога... нет, эту идею мое сознание отвергало.
эти сны случались не так уж и часто - раз в три, в четыре месяца, и не беспокоили меня в остальное время. реакция немоты и удушья действительно ярко проявилась только один раз - когда я увидела сообщение о смерти брата. из прочих моментов могу вспомнить только своеобразное и не очень-то приятное чувство, с которым я сидела с родителями в той самой гостиной - уже став старше и получив разрешение на просмотр фильмов. отец знал о моем страхе, и всегда получалось так, что фильмов именно на эту тему мы не смотрели - хотя я ни разу не говорила с ним на эту тему. но ощущение дискомфорта и угрозы оставалось, и только годам к двенадцати мне удалось вспомнить, с чем оно связано - облегчения это не принесло, но я сумела оценить молчаливую деликатность отца, без лишних слов ограждавшего меня от новой травмы.
была и другая странная особенность, связанная с этими снами. возможно, у меня был слабый прогностический дар - настолько незначительный, чтобы ни разу не проявиться на осознанном уровне, но достаточный, чтобы изредка проявляться во снах. уже имея в своем подчинении несколько человек, я сумела вывести четкую зависимость: сны снились незадолго до того, как с кем-то из важных для меня людей случалась беда. проанализировав детские воспоминания, я только утвердилась в этой мысли. с расширением зоны ответственности это свойство не появилось, но проявилось. белые призраки снились мне перед несчастным случаем (к счастью, не смертельным) с отцом, перед гибелью брата. довольно долго только эти люди были для меня настолько важными, что проявлялось своеобразное свойство предвидения. потом появились подчиненные - и попали в круг людей, о которых что-то предупреждало меня.
увы, эти предупреждения не стали ничем, кроме проклятья. я не знала ни с кем выйдет недоброе, ни при каких обстоятельствах. я просто знала, что оно случится, так или иначе. и - оно действительно случалось. ничего, кроме нескольких дней напряженного ожидания беды, я не получала - да и случившись, она не приносила мне облегчения, мысль "так я и знала", меня нисколько не утешала.
видимо, в силу того, что я не спешила делиться этим ни с одним врачом, и были периоды, когда сны оставляли меня на долгие годы, ни разу и никто из многочисленных медиков в обоих государствах не добрался до этого страха. многие годы никто из тех, с кем я жила вместе, не обладал достаточно развитой сенсорикой, чтобы сквозь сон ощутить душащий меня страх, а, просыпаясь все же, я никогда не имела довольно смелости, чтобы разбудить спящего и пожаловаться ему. все изменилось много позже, уже в конце жизни - и оказалось, что даже не для медика или психолога, а просто для опытного сенса это - пустяк, мелочь, поддающаяся коррекции за несколько безболезненных сеансов.
однако, повторюсь, это было в конце жизни, а до того глупая история из дурацкого фильма шла со мной рука об руку, определяя довольно многое в жизни. почти каждая потеря сопровождалась этим пугающим ощущением невозможности сделать вздох, издать звук. о слезах или другой яркой эмоциональной реакции речи не шло - так что в числе "ne vei v'janna**" - "не умеющих плакать" - в Корпусе я оказалась с самого начала. впрочем, рано или поздно к этому приходили все, и не так уж и важно, каким именно образом. со мной так, с другми иначе - о барьер невозможности выплеснуть свои чувства хоть в крике, хоть в слезах, разбивались все. сухая и немая истерика - то, что было уготовано каждому. это никого не удивляло - новичкам, еще не ставшим такими, завидовали, хотя по наивности они принимали это свое несомненное преимущество за слабость, и старались подражать старшим. только становясь в свой срок ne vei v'janna, они понимали, что к выдержке и силе воли это не имело никакого отношения - но было уже поздно.
я же пополнила эти печальные ряды в день смерти брата.

* читается как хэставэйи
** читается как нэ вэи въянна.

15:37 

Кэсс: детство: самые первые воспоминания

я плохо помню первые дни того времени, когда ребенок начинает не только осознавать себя, но и как-то структурировать это самоощущение, предпринимать начальные, неловкие попытки создать вокруг себя схему мира. это нехарактерно для расы; должно быть, какая-то индивидуальная собенность памяти.
из того периода, из времени первых шагов в памяти сохранились лишь обрывки: обстановка дома, несколько лиц, пара игрушек. двухэтажный особняк с высокими потолками и огромными, как и у остальных, скудно обставленными комнатами, высокая лестница, вечная прохлада от климат-системы, полумрак. немолодая женщина с узким скуластым лицом, смуглее, чем остальные - няня; казавшийся мне огромным отец - шелковистый синтетик кителя, запах уличной пыли и щекотный веселый ужас, с которым я взлетала к потолку.
ни матери, ни брата в этот период я не помню. мать, должно быть, не считала должным принимать особое участие в заботах о ребенке, которого спокойно можно было препоручить попечительству няни. брат в то время учился в школе первой ступени, и, конечно, занятия и игры с приятелями забавляли его куда больше, чем сестренка, едва делающая первые шаги.
из игрушек мне больше всего нравилась та, которой в первый раз я испугалась - до паники, до слез. это был яркий желтый шар с выростами, немного напоминающий рогатую мину, плюшевый на ощупь, и если нажать на какой-то из рожек, шар начинал играть мелодии, читать стишки, или проектировал на ближайшую стену коротенький мультфильм; в его памяти хранились сотни, если не тысячи песенок и мультфильмов. эту игрушку мне дали слишком рано, она была рассчитана на детей на год-полтора старше, и когда плюшевый шар вдруг разразился веселеньким детским маршем, я едва не лишилась чувств в шоке. трудно сейчас четко выразить то ощущение паники и страха, с которым ребенок реагирует на вторгающийся в его привычно-безопасный мир шумный и непредсказуемый предмет.
на мой рев, заглушивший звуки, которые издавала игрушка, прибежали немедленно, но не няня, а отец. я была типичной "папиной дочкой", должно быть, с того самого дня, как отец взял в ладони голого младенца. если потом когда-либо в жизни мне требовалось понять, что такое кровное родство - мне нужно было вспомнить свои чувства к отцу, свою бесконечную, никаким здравым смыслом не обоснованную, и никакой случайной нелепостью не разрушенную близость к нему. впрочем, задумываться над этим вопросом приходилось слишком редко. с первого дня жизни, с первого шага, с первого слова отец всегда был рядом. рукой на плече, удерживающей меня от падения со ступенек (детская, по обычаю, располагалась на втором этаже), щекочущим прикосновением коротко состриженного виска к щеке, временами - строго защемившими не в меру любопытный нос пальцами... в этом еще не было осмысленного понимания, что такое мой отец, за что я так люблю его. было необыкновенно близкое, чисто животное сродство. в детской истерике меня мог успокоить только он - самим появлением, звуками голоса, прикосновением. ковыляя по гостиной, где мать, отец, брат и какие-нибудь их знакомые разговаривали или смотрели голо, я с прямотой пущенной стрелы добиралась именно до отцовских колен, где и устраивалась со своими мозаиками, планшетами для рисования и прочими "тихими" развлечениями для самых маленьких.
не знаю, досаждало ли это матери, или она была рада, что ребенок не требует постоянного ее внимания - я почти не помню ее в своей детской. вся основная забота обо мне была возложена на няню. возможно, мать иногда извлекала меня из детской, чтобы показать подружкам - я смутно помню их голоса и платья, сложные прически, прохладные мимолетные прикосновения, новые игрушки и лакомства, которые прочно ассоциируются у меня с гостиной матери; этим воспоминания и ограничиваются.
в первую пару лет меня мало выпускали на улицу - солнце родной планеты было слишком жгучим, и малышу грозило быстрым образованием ожогов. внутренний двор дома был накрыт колпаком силового поля, не пропускавшего лишний ультрафиолет. там были бассейн, детская площадка и сад; хилый цветник, составлявший гордость матери, рос перед парадным входом. степной климат не позволял развести пышные клумбы, вырастить каждую травинку стоило тяжких усилий. в нашем доме был не один, как у остальных, а два садовника, и все же клумбы, над которыми они трудились денно и нощно, не блистали великолепием. хотя, безусловно, и были лучшими в городе.
внутренний двор был, разумеется, вылизан начисто, и в нем недоставало жучков, стеклышек, палой листвы и палочек, которые вызывают у детей восхищение и потребность немедленно завладеть никому не нужным сокровищем. бассейн, после небольшого несчастного случая, в котором я спрыгнула с бортика в воду, но не утонула, а поплыла, был закрыт, а поле, прикрывавшее его - заблокировано кодом. в этом дворе было мало развлечений, и я предпочитала проводить дни в своей комнате, где были игрушки и стена голо, показывавшая канал для самых маленьких. включать ее я научилась почти сразу, как стала ходить - это было вполне обычным для детей. но чаще я выключала звук, и, валяясь на полу, собирала мозаики и конструкторы, лишь изредка поглядывая на носящихся по экрану мультяшных зверей и детей.
игрушки мои тоже были немного не по возрасту, что заставляет меня заподозрить определенный умысел со стороны отца: вырастив уже одного ребенка, едва ли он не догадывался, какие игры какому возрасту соответствуют. если это был эксперимент, то он удался вполне - собрать мозаику из пары сотен компонентов я могла уже годам к двум; при этом вовсе не будучи ранним, особенным ребенком. говорить, напротив, я начала довольно поздно, с небольшой, но явной задержкой. разгадка была проста - мне нечего было сказать; мои желания угадывались и выполнялись практически сразу. должно быть, няня была латентным сенсом, того уровня, когда человек не способен на осмысленные действия, но обладает повышенной чуткостью в отношениях с окружающими.
я практически не помню, чтобы требовала чего-то и не могла этого получить; подобное никогда не было причиной моих слез. их вызывало другое -"не получается". не собирается конструктор, не переключается канал на стенке голо, не открывается окно. я остро ощущала собственную беспомощность по сравнению со взрослыми - это едва ли не самая яркая эмоция моего детства. у няни, у отца, у редко забегавшего ко мне брата получалось все, что они хотели. мой же удел был - постоянно призывать кого-то на помощь, злясь на бесполезность и неуклюжесть собственных рук.
с этой особенностью характера был связан еще один несчастный случай, уже более серьезный. я, конечно, не в состоянии вспомнить, зачем мне понадобилось открывать окно, но желание было очень сильным. пульт управления полем находился высоко, там, куда я не могла дотянуться. я принесла табурет, положила на него коробку с игрушками, влезла на эту шаткую конструкцию и нажала давно знакомую мне комбинацию клавиш. результатом стало падение в окно - поле исчезло, и мне не на что было опереться, когда коробка начала падать с табурета. полет со второго этажа только чудом не закончился переломами или свернутой шеей. я отделалась царапинами, приземлившись на ненаглядный цветник. везение было редкостным - траектория падения могла привести меня и на козырек парадного входа.
был шумный скандал, детали которого, мне, разумеется, были непонятны - помню только встревоженные голоса, резкие нотки в репликах матери, успокаивающий ровный гул отцовского баритона, слезы и оправдания няни. почему отец решил, что ее не уволят, я не знаю - мать была категорически против такого "попустительства". тем не менее, няня осталась со мной еще на год или два.
меня нельзя было назвать непоседливым ребенком; но для няни я была куда большим наказанием, чем простая егоза. как можно сказать, оглядываясь назад, я была тихим омутом, из которого временами выпрыгивали здоровущие черти. случай с окном, случай с отцовским портативным компьютером, опрометчиво забытым в коридоре перед детской и разобранным на детали, полет с лестничного пролета второго этажа вниз на спину брату - разумеется, мимо, еще множество мелких и крупных скандалов... все это было довольно трудно предсказать, предугадать и предотвратить.
все это совершалось в нежном возрасте полутора - двух с половиной лет, что не укладывалось в голове ни у родителей, ни у няни, ни у прочей прислуги, да и сейчас странно оглядываться на этот период, понимая, что к возрасту каждой проделки хочется прибавить год - но нет, это было сделано именно тогда. тогда же я при помощи передач детского канала научилась читать, впрочем, в этом не было ничего особо удивительного для детей нашей расы. тот, кто рос в комфортных условиях (а условия жизни семьи интенданта главной на планете военной базы, потомственного аристократа из древнего рода никак нельзя было назвать некомфортными) развивался рано. впрочем, еще пару лет чтение нисколько не привлекало меня - мне больше нравились голо и аудиокниги, где читать нужно было только названия глав и заголовки видеороликов.
меня часто оставляли одну на много часов подряд, и это меня нисколько не тяготило. общество игрушек, аудиокниг и голостены я предпочитала человеческому. исключение делалось только для отца. няня меня нисколько не интересовала - еще до первых шагов я усвоила, что няня низшее существо, прислуга; это аристократическое высокомерие, несколько странное для ребенка, тем не менее, было определяющим в моем отношении к ней. она кормила, одевала, присматривала во дворе - этим ее роль и ограничивалась; все, кроме ее замечаний, регулирующих мое поведение, я пропускала мимо ушей. в этом, несомненно, было влияние матери. отец, как аристократ-военный, всегда был подчеркнуто демократичен в обращении со слугами, мать же была из рода промышленников, где было принято демонстрировать свое высокое положение каждым словом и жестом. впоследствии влияние отца взяло верх, и я уже не морщила нос при виде повара или садовника, но это было много позже.

Мемориал

главная