Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных

disclaimer: все, написанное здесь, можно рассматривать, как литературный проект, online-роман, и тому подобное.

Белый лист, белый снег, крахмальная белизна – мой незаметен след:
Что пою, что таю, от кого леденею и замираю,
Превращаясь в эхо, тень, царапину на стекле –
Колкая песчинка, досадинка, хорошо, что по краю.

Я придумаю миф, я придумаю мир, не один и не два
(Счастья и там создать не получится – это будет неправдою),
Поплыву по реке, разветвляющейся на бесчисленные рукава,
И во все протоки буду пускать по воде венки сонетов – да тебя не обрадую.

Да и впрямь не диво – плывущие одуванчики и в море впадающая строка.
Ты и сам создаёшь чёрно-белые, в небо врезанные миры.
У меня же и карта нелепа, и роса на листьях горька,
И прибрежные травы речные иззубрены и остры.
(с) Танда Луговская
URL
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
00:08 

Кэсс: эмиграция

Вот так вот - день за днем, просочился год через узкую щель. Базовый пакет теоретических знаний и практических навыков затиснут в голову, и голова ощутимо гудит от всех этих знаний и навыков, и все равно страшно, и не хочется из центра уезжать. Расхваленная профориентация пролетела с треском - пролетела мимо, как неудачно пущенная ракета.
- В принципе, медицинское направление…
- Нет. Не хочу.
- Да, действительно, четкой предрасположенности нет, но ее у вас практически ни к чему нет, а армейские специальности… пятьдесят лет ценза, как у всех иммигрантов.
- Армейские?! Да идите вы знаете куда?!…
Ну что ж, буду почетной пенсионеркой, благо, пенсия заработана работой в проекте по разбору меня же, красивой. Правда, смешно и противно представлять себя именно пенсионеркой - что делать-то, цветы выращивать?! Ненавижу цветы, и безделье ненавижу. Ладно, найдется какая-нибудь простая неквалифицированная работа, на полдня и без напрягов. С выбором планеты проживания проблем не возникло - там, где Полковник. Единственная все-таки родная и своя физиономия. Джарета исключаем, поскольку между двух планет не поселишься, и вообще - неловко как-то, не будет он со мной нянчиться, как раньше. А тут хоть в перспективе обмен мнениями обо всем этом сумасшедшем доме под названием Альянс, и, может быть, какое-нибудь общение.
Сюрприз - белобрысый, ехидный сюрприз в форме СВБ, приехавший, видите ли, проводить меня в рейсе и помочь устроиться. Ну и номер, ну и неожиданность.
- Джарет, ты… нет, ну ты…
Рада, рада, ты же сам видишь, что рада, просто неожиданно. Знаешь, я не верю в то, что хоть кому-то хоть зачем-то нужна здесь, не как объект исследований, не как очередной ученик на конвейере, а до такой степени, чтобы скакать из-за меня в другую систему, да еще, кажется, не по долгу службы, а в личное свободное время. Ах, и по долгу службы тоже, тебе с Роем есть что обсудить? Ну, тогда все понимаю. Нет, не надо мне по ушам. Как-то это несолидно будет, ты не находишь? Мне - и по ушам, я же, вроде, не девочка из школы первой ступени…
Впрочем, можно и по ушам. Знаешь, тут у вас… У нас? Нет, Джарет, не у нас, и едва ли когда-нибудь будет "у нас" для меня. Так вот, тут у вас удивительно мало простого человеческого контакта - руку на плечо, ладонью по ладони. Я понимаю, почему - вы сенсы поголовно, вам это не нужно, вы транслируете положительные эмоции друг другу с двух шагов; а я все еще как глухая в этом вашем взаимодействии. Умею, да. Но каждый раз хочется закрыться наглухо, не воспринимать, не транслировать. Тяжело, слишком тяжело. Я ведь и так человек патологически замкнутый, даже в словах и жестах, а вот так вот - открывать, передавать всю себя и вовсе сил нет.
Зато я машину водить научилась - медленно и криво, если честно, но уже сама. Даже без обруча-ретранслятора, в конце концов. Покажу потом, если повод будет. И если не испугаешься. Инструктор вот пугался поначалу, а потом стал через фразу ехидничать, "это вам не истребитель, она так не раскорячится". А голова-то помнит, и руки помнят, как каждая тень мысли отдается движением, как не приказываешь, просто думаешь, просто хочешь, и металлическая конструкция и ты - не отдельно, не порознь, а единственное слитное тело, понимающее тайные желания друг друга.
На гонках так? Да какие мне гонки, у меня примитивный терминал пишет не то, что я ему думаю, а все, что ни попадя, стоит лишь расслабиться чуть-чуть, перестать каждое слово забивать, словно гвоздь. Весь этаж сбегался на мой смех, когда я читала то, что у меня получалось - у них истерика была, до боли в животах. Я пишу "в текущем году экономика", в окно смотрю, так у меня - половина про экономику, половина про дерево за окном. Ваша дикая биотехника меня боится, кажется. Или я ее боюсь, короче, нет контакта. Дверь мне проще руками открыть, чем импульс послать. Такая вот странность, да, все тоже думали, что мне должно быть легче, чем остальным, есть же привычка перевода желания в прямую команду. Но - всегда это делалось через имплантную систему, и вышло, что любому простому смертному научиться куда проще. Заново делать легче, чем перестраивать, сам знаешь.
Захожу я в комнату, хочу свет включить. Лампочка, говорю, будь так любезна. А она мне - "а тебе точно надо? Так не перебьешься?". Я ей - точно надо, точно. А радио мне "а давай ты лучше меня послушаешь? Громко, голова болит? Да это ты просто не расслышала, вот я сейчас еще громче сделаю, и у тебя все пройдет, правда-правда!". Тут лампочка соглашается, что можно бы и включиться, но зато с окна поляризация пропадает. Джарет, зараза, это тебе смешно. А мне не смешно, у меня на все эти разговоры с лампочками времени уходит прорва…
Так вот и живем, помаленьку, непонятно - зачем и как.
И, уже выходя из пассажирского самолета, по дороге из космопорта в городок, случайно ляпнула, ворча на болтанку в воздушных ямах и надсадное гудение моторов, не справляющихся с нагрузкой, вызванной категорически бредовой - помесь подушки с тазом - формой фюзеляжа:
- Нет, ну это удивительно, до чего неуклюжая машина, диверсант какой-то проектировал… Обрати внимание как безопасник...
- Предложить реально что-то можешь?
Типовой вопрос Альянса. Критикуешь - предлагай.
- Джарет, солнце, да это же проще простого, смотри: вот так и так, - рука чертит вокруг машины контуры. - и расход металла меньше, и аэродинамика появляется, вдруг, откуда ни возьмись… Что, у вас конструктора совсем не соображают?
- Ну, вот и займешься.
- Ты с ума сошел?! Я? Авиаконструктор?
И челюсть левой рукой - цап, чтобы не упала.читать дальше

09:00 

Кэсс: "хомячок"


Взрослому человеку испытывать влечение к объекту своего же пола – примерно так же неприлично, как мочиться в штаны; до рубежа совершеннолетия подобные развлечения – милая причуда юности, исследующей себя со всех сторон. После того – вопреки мнению любого специалиста, в обывательском представлении – признак явственной недоразвитости, незрелости. Такой человек обычно выступает в качестве героя анекдота, байки, комедии и служит олицетворением бытового идиотизма, надежно опережая двух других любимых героев, голубоглазых хагеррат и уроженца Дальнего Пояса.
Бытовое же прозвание таковых проще всего перевести как «хомячок», ибо оно построено от слова тавей, означающего милую пушистую домашнюю зверушку, которую заводят для детей. Тавей – животное безобидное, любвеобильное, и при том абсолютно безразличное к тому, какого пола его партнер; аналогичная же неразборчивость приписывается и гомосексуалистам.
история категорически неэротическая, но кому сама идея нехороша - проматывайте

01:27 

Маэрн Т'хаэл: Не зная коду, чужое не трогай

maerno e, maerno la...
Что такое типичный федерат? Это совершенно забавное существо, мающееся от осознания печальной истины, что оно есть житель буферной зоны между двумя государствами. Сегодня они дружат с Империей, завтра с Альянсом, послезавтра вообще ни с кем не дружат, а прикидываются ветошью.
Впридачу ко всему этому, они тащат всё, что плохо лежит, блестит и переливается яркими цветами. И торгует этим. Или, что намного хуже, пытается воспользоваться по своему разумению. В общем – неиссякаемый источник шуток и анекдотов в определенной среде. Причем, подозреваю, что издевались над ними и в стане наших дражайших врагов.
Но это к делу не относится. Главной проблемой было отучить федератов всех мастей от дурной привычки брать то, что им самим напрочь непонятно и неизвестно.
Представьте себе аборигена с каменным топором, которому в руки вручили гранату. Обычную такую противопехотную гранату. Осколочную. Вот по последствиям – очень похоже.
В один далеко не прекрасный день, моя контора прикрепила меня к диверсионной группе в качестве консультанта. Вводная информация была краткой – на территории одной из федераций рухнул кораблик (небольшой) с контейнером (тоже небольшим). Упал качественно – экипаж не выжил. Своим ходом больше не полетит. Задача – с моей стороны разъяснить правила безопасности диверсантам. Убедиться в целостности оболочки контейнера. Остальное предоставить бравым ребятам из спецподразделений. Их задача тоже проста – привинтить не самый хитрый прибор к контейнеру и смыться не оставив следов. Дело нужно сделать быстро и тут же уходить на высокую орбиту и прикидываться мирным грузовозом. Всё остальное нас не касается. Кроме того, что вез разбившийся корабль.
Кем бы не были эти доморощенные контрабандисты – шпионами, перебежчиками или просто дураками, которых подставили – замахнулись на сей раз они очень высоко. Перевозили ни много, ни мало, а оружие карательного корпуса – спецсостав распыляемый в воздухе. Синий порошок, в определенных условиях совершенно безопасный – можно голыми руками пересыпать, как песок.
По долгу службы мне приходилось сталкиваться и с имперскими карателями, и с этой дрянью. Должно быть, меня потому и прикрепили консультантом. Теория теорией, а хорошо подготовленный оперативник, знающий чем опасен этот безобидный на первый взгляд порошок, лишним не будет. Для активации бурной химической реакции требовалось очень немногое – влажность, отличная от нуля. Грубо говоря, достаточно в него плюнуть, чтобы началось такое светопреставление, что мало не покажется. После его применения, мятежные планеты, между прочим, превращались в большие шарики со стеклянной поверхностью. Милая такая шуточка, запасенная для мятежников.
Сама работа заняла у нас намного меньше времени, чем перелет. Как и желало командование, мы опередили всех возможных конкурентов. На первый взгляд, контейнер был не поврежден. На второй тоже – влажности вокруг было более чем достаточно для активации, но местность мало походила на стеклянную пустыню.
Потратив пару часов на обследование ценного груза, я дал отмашку диверсантам и они принялись за работу. Спустя еще три часа, мы стартовали, не оставив следов своего присутствия и вмешательства. Спустя еще час в том же районе приземлился корабль федератов.
Они погрузили контейнер на борт и взлетели. На высоте примерно трех километров над землей, сработал наш сюрприз. Очень мощная взрывчатка, соединенная с неким подобием альтиметра.
Количество и марку взрывчатого вещества рассчитывали не мы – специалисты из штаба. Как я понимаю – с расчетом на то, что пробьет обшивку. И они не ошиблись – содержимое контейнера вылетело в атмосферу, началась химическая реакция… В результате на планете один континент превратился в сплошную стеклянную пустыню.
Правда, федераты не были бы федератами, если бы их это надолго остановило. Но кричали об этом случае долго, громко и где только могли – тут уж родная контора постаралась.

22:48 

Кэсс: модификаты: 2

типовая конфигурация - продукт конвейерной штамповки. конвейер выглядит вполне благопристойно - мощный медицинский центр; точнее, целая паутина центров, оплетающая большую часть планет. армия - везде; нет ни одной планеты, где не стояло бы несколько крупных военных баз. на каждую планетную систему - свой центр модификации, выпускающий "типовые" конфигурации.
процесс идет непрерывно, массово. трое из пятерых, заключивших контракт на срок более десяти лет - модификаты, восемь из девяти со сроком службы двадцать пять лет - аналогично.
но в отдельных частях требуются совсем иные, гораздо более глубокие и тонкие изменения. Центр, занимающийся ими, один. расположен в системе Столицы - разумеется. все самое важное сосредоточено в этой системе.
здание Центра сначала шокирует. даже уроженцы Столицы привыкли хотя бы к четкой планировке. но сочетание темных извилистых коридоров с путаными планами этажей, с непонятным никому принципом прокладки лестниц и туннелей пугает и их. Центр напоминает катакомбы древних времен. или подвалы Столицы. поговаривают, что он был выстроен до Темных Времен. поверить в это нетрудно.
персонал в черно-голубой униформе не похож на медиков. странные люди, глубоко погруженные в себя. каждый второй подсчитывает что-то прямо на ходу. охрана на каждом повороте. вся территория, которую разрешено посещать пациенту - примерно пятьсот квадратных метров. на каждую процедуру или тестирование - под конвоем. мрачная давящая обстановка. запрет на общение с другими пациентами - иногда на декаду, иногда на месяц. обоснования - медицинские показания.
Центр почти не в шутку называют Дом Боли.
причин хватает. процедуры занимают не меньше года, из которых через несколько лет вспоминаются считанные месяцы. остальное быстро окрашивается в яркие цвета, расплывается, как сюжет сна к середине дня. все возможные вмешательства и адаптационные периоды происходят без анальгетиков, транквилизаторов, седативных препаратов. наживую. у сотрудников Дома Боли специфические представления о чистоте процесса и удобстве. им удобнее работать наживую - они и работают. желающие примкнуть к рядам армейской элиты должны терпеть.
но страшна не боль сама по себе. после всех предшествующих процедур к этому не привыкать.
страшно ощущение утраты себя. декады проходят в бреду, в странных галлюцинациях. в зеркале отражается чужое, незнакомое лицо. потом - опять череда боли и бреда, бреда и боли, забвения и тьмы. периоды отдыха и восстановления - читаешь себя словно неизвестную книгу. не знаешь, как и на что отреагируешь.
меняется все. вкусы, привычки, реакции. психомодификация - процесс, создающий новую личность. в первую очередь - за счет внедрения механических блоков, редактирующих поведение. именно редактирующих - первичный импульс остается, но проходит череду изменений, приводящих к осуществлению требуемого действия. или - допустимого, разрешенного.
проще всего понять на примере блока на самоубийство. элитный модификат - слишком дорогая вещь, чтобы позволить ей повеситься с какого-нибудь горя. но полностью механизировать мозг нельзя. зато можно на тестах четко определить, где и в каких участках мозга зарождаются сигналы. это всегда совершенно определенная комбинация сигналов. расовые особенности. и - данная комбинация возникает, проходит по фильтрующему контуру, передает сигнал на другие центры... вместо руки, приставляющей ствол ко лбу - другое движение. другая цепочка мыслей. например, пытаешься почесать переносицу. первоначальная мысль забывается, словно ее и не было. запрещена. эта комбинация сигналов никогда не вызовет ни одного действия.
регулированию подвергается очень многое: общение с себе подобными (запрет на агрессию, подчинение командам, отданным с определенной интонацией); лояльность; эмоции во всех мыслимых штатных ситуациях. и - дублирующие цепи, предназначенные корректировать поведение в ситуациях нештатных.
эмоции подвергаются наиболее жесткому контролю. частью это даже полезное действие. у тебя на глазах могут поджарить на шампуре ребенка - но достаточно знать, что это "чужак" (диссидент, гражданин иного государства или еще кто-то, опознаваемый как чужой) - и эмоций не будет. впечатления тоже не останется. никакого. "не наше дело". так и получаются "безжалостные хладнокровные убийцы" - а попросту, люди, не способные испытывать эмоций в длинном перечне ситуаций.
все прочие "разрешенные" эмоции сглажены, ослаблены. зато усилены такие сложные на первый взгляд комплексы, как лояльность, командный дух или взаимовыручка. все просто: если при звуках гимна тебя подбрасывает, а по спине растекается теплая торжественная радость; если понятие "мы" приносит какое-то чисто физиологическое удовольствие - ты будешь тем, чем тебя хотят сделать.
вся накапливающаяся в конструкции агрессия и прочий негатив требуют сброса, разумеется. но вот здесь-то системы, так хорошо умеющие ограничивать одно и стимулировать другое, начинают буксовать.
разрешенная агрессия к "чужим" - но малейшего сбоя в системе опознавания достаточно, чтобы разрешенным объектом рукоприкладства стал любой не-свой. гражданский, сотрудник вспомогательных служб. "больные на всю голову, от которых нужно держаться подальше" - закономерный результат. сброс напряжения через физическую активность - и каждый третий становится фанатом дружеских спаррингов, плавно переходящих в отдых по принципу "давайте что-нибудь разнесем". стаканы и стулья - не свои по определению, почему бы не сделать с ними все, что угодно?
методов сброса напряжения меньше, чем напряжения.
результаты печальны. "больное на всю голову" прекрасно справляется со своими функциями, но совершенно нестерпимо в быту. агрессивно, нетерпимо к изменению обстановки, негибко в повседневности. постоянное напряжение, жизнь в глубоком стрессе, причина которого не вовне - внутри...
нарочитое сведение психики до комплекса реакций, свойственных подростку. упрощение восприятия, анализа. от биологической компоненты не требуется интеллект, чуткость или хорошая логика. она - только материал, на который сажаются импланты. требования к материалу велики - но все они ограничиваются физиологическими показателями.
и - ошеломленное недоумение "биоматериала": зачем же все было? зачем - отбор лучших из лучших, дисциплинированных и лояльных. зачем - шесть лет обучения в закрытом командном училище, куча дисциплин - от стратегии до музыки? зачем?
идеальная модель - психологический подросток с багажом знаний профессионала. разбирающийся в тонкостях социологии и теории управления, в литературе и военной истории, в бездне всего. и - неспособный задуматься о том, для чего, зачем ему запрещены самые простые эмоции; не понимающий, что такое боль или жалость.
самый же печальный период - новичок, только-только сживающийся с тем, что сделали из него. дружеский хлопок по спине может закончиться рефлекторно проведенным боевым приемом... а далее следует "карающий" импульс. результат - болевые ощущения, удар по эмоциям. полная растерянность "я? вот это? почему-то сделал?".
тем не менее - эффективность была. просто она не учитывала ощущений тех, кто эту эффективность обеспечивал. это всегда как-то оставляли за кадром. лишь бы работало - элитный летчик или спецназовец, разведчик или диверсант. цена, заплаченная за возможность вступить в ряды элиты считалась добровольно принесенной жертвой Родине.
годы шли, процедуры делались более эффективными - и более жесткими. более глубокое блокирование, более серьезное вмешательство. все менее и менее похожие на изначальных людей продукты такой обработки.
...и большее число ошибок, причем ошибок того сорта, которые исправлять уже поздно.
долгие часы раздумий над картой данных очередного новичка - где именно сбой и что же теперь с этим делать? долгая переписка, где под вежливым "результаты испытаний показали неполное соответствие ожидаемым результатам" подразумевается "да что ж вы делаете, твари болотные???".
срок адаптации уже на службе постепенно сдвигается с трех лет до шести, потом до девяти. головные боли, галлюцинации, депрессии и вспышки агрессивности...
"должно нормализоваться позже".
нормализуется - у одного из трех; остальные два садятся на транквилизаторы. пока еще - разрешенные, из арсенала медслужбы. релаксационные процедуры, мелкая доводка, которую можно провести на месте, психотерапия. поддержка товарищей, уже прошедших этот период. нагрузка на учениях - режим полной активации имплантной системы всегда по определению гораздо более стабилен, чем пассивный режим. но никакие учения не могут длиться вечно, и - пребывание на базе, все те же проблемы. круг.
прошедшим Дом Боли всегда казалось одно - никому нет дела до тех биологических основ, к которым приделывается механическая компонента. каждый - только биомасса с определенными рефлексами, не более того. и никого не интересует, как сделать так, чтобы эта биомасса не только выполняла задачи, но и чувствовала себя комфортно.
вероятно, мы были предвзяты к психотехникам; вероятно, велись какие-то разработки. где-то, как-то... с кем-то. мы не видели. каждый говорил одно "мне еще повезло, а вот новичкам досталось по полной". поколение за поколением говорящее "я-то еще ничего...". движение не вверх, а вниз.

23:55 

Кэсс: Лайан /явление народу Господина Антитеррориста/

/явление Антитеррориста народу/

Начиналось все – как в дурном анекдоте, или в канонической байке про глупого имперца.
Сижу, слушаю и одно думаю: я его сейчас определенно убью. Я ему сейчас вот райтер поставлю, на эту глупую его голову, с размаху, со всей дури, чтоб хрустнуло, и в райтере тоже – хрустнуло.
Час назад на видеофоне проявился Рой, посмотрел скорбно глазами совершенно безумными и бессмысленными какими-то, вздохнул трагически.
Тут посетитель… разберись с ним, умоляю, говорит. А то я с ним сделаю что-нибудь… противозаконное.
Что за посетитель-то такой?
Ох… увидишь, отвечает.
И действительно, посетитель оказался впечатляющий. Неповторимый, сюрреалистический совершенно, хотя вроде бы уже трудно удивить кем угодно, от террориста до монархиста. Всех уже видели, всякую дичь слушали, кивали, улыбались, затверженные реплики чирикали, не особо задумываясь, выставляли вежливо и не очень. Но этот – да, это что-то особенное.
И вроде не дурак мужик же, на сумасшедшего не похож, на слабоумного – тем более. Красавец, в общем. В наиклассическом имперском стиле. Осанка, выправка – сразу видно, из офицеров, хоть и в штатском, волосы полуседые накоротко сострижены, лицо – хоть сейчас на портрет или медаль какую, черты строгие, рубленые. Косая сажень в плечах, под грубой вязки свитером играют мышцы. Эталон, короче говоря. Хоть в кино, хоть на парад. А, он опять говорит что-то, небо милосердное, он час одно и то же говорит по кругу, рубя ребром руки по колену, и, кажется, меня загипнотизировал совершенно, потому как отвечаю я ему тоже одно и то же, и одними и теми же словами.
…гарантии безопасности для моей семьи, бубнит.
Ваша семья занималась чем-то противозаконным, спрашиваю я раз четвертый или пятый.
Нет, помилуйте, отвечает, совершенно нет. Мой сын – исследователь… не в военной отрасли, вовсе нет! Дочь – просто замужем, муж ее фабрикант, не военный завод, нет. Детское питание, понимаете. Витаминизированные питательные смеси, дешевые и качественные, это очень важно, понимаете?
При чем тут - а у меня от удивления челюсть все ниже и ниже отвисает… детское питание?!
Да, шпарит он, как по бумажке, я действительно кадровый офицер, но вы же должны понять, моя семья не имеет к этому никакого отношения. Я готов понести ответственность за все, но это должно касаться только меня, и больше никого…
Райтером. По голове. Раза четыре или пять. Со всем его детским питанием и сыном-исследователем.
Вы, может быть, будете меня слушать, пытаюсь я повысить голос, в конце концов? Я вам уже раз пятнадцать объяснила, что если вы и все ваше семейство не собираетесь устраивать заговоры, подрывные организации собирать, спекулировать, по кустам с винтовкой партизанить… то не сдались вы никому! Ни разу!
А он продолжает – я, дескать, вполне согласен с тем, что бывшие имперские офицеры должны понести ответственность, но это не может касаться членов их семей, мне кажется, это совершенно логично?
Нет, думаю, я сейчас в него действительно чем-то кину! Выгоню в три шеи, отправлю на госпитализацию в ближайшую клинику, выпишу бумагу с печатью, только вот печать придется специально заказывать, но я уж как-нибудь расстараюсь. Я ему выпишу сертификат. Большими буквами. Пусть на стенку повесит и читает, хором, со всем своим семейством, по утрам…
И что я слышу в ответ?читать дальше

23:53 

Кэсс: Джарет

* * *
Напились не вдрызг, но достаточно, чтобы, отмякнув, стоять на балконе – с очередной по счету бутылкой, конечно же – смотреть вниз, в сад, и вверх, на усеянное толстыми пушистыми звездами небо и глупо смеяться. Тепло на исходе лета, а, впрочем, нет здесь никакого лета, и зимы-то нет, и пора уже отучиться думать привычными категориями – всегда тепло, всегда чуть душновато на закате, только через полгода будет чуть прохладнее, и иней ляжет утром на траву тонким искрящимся напылением. Тепло, жарко даже – от выпитого вина, от смеха, от глупых милых шуточек, от того, что можно дразниться и возиться, как дети малые, бодаться лбами – у кого крепче, щекотаться и визжать, отбрыкиваясь.
Напились ягодного вина так, что булькает в желудке, так, что ползет вдоль по позвоночнику вязкая истома – впервые расслабиться по настоящему, не думать ни о чем, не оглядываться, просто быть здесь и сейчас, и ухом, щекой прижиматься к бицепсу, чувствуя шероховатость ткани и гладкость кожи, потому что рукав майки такой удачной длины, что сразу и то, и другое. А потом уже – щекой к груди, потому что – рука поверх плеч, укрывает, и было бы совсем здорово, если б не тяжело и жарко, и если бы, когда смеешься, не казалось, что сейчас и вправду обопрется на тебя всем весом, и тогда ухнете вдвоем вниз, с балкончика, в заросли чего-то пахучего и колючего. Впрочем, отчего бы и не ухнуть – второй этаж, да и цветочки не то чтобы совсем уж шипастые. Пожалуй, будет еще смешнее...
...и, когда впервые поднимаешь голову, чтобы подставить, да полно – поймать, взять силой, в плен взять губы, и пьешь прикосновения, как первые капли ливня жарким полднем, вдруг замираешь на мгновение, пытаясь представить: а как это было бы – любить его всю жизнь. Не здесь и сейчас, приникая друг к другу жадно и торопливо, потому что пьяны оба и одиноки, нет – через год, пять, сто... Ждать вечерами и привычно вздыхать, откладывая книгу, чтобы взять другую – ах, как всегда задерживается, да что ж за работа такая, да что ж за сволочь начальник, что за дела, раз в неделю домой на ночь отпускает, куда годится. Наливать вино в бокал, подходить сзади, утыкаться носом в серебристый затылок – молча, потому что и смысла нет говорить, что ждала, что устала видеть так редко, что надоело, что в любой момент могут сорвать звонком, посреди ночи, посреди дня. Страшно, пожалуй, было бы. Покоем страшно, надежностью, нежностью – непривычно; обожженная кожа равно болезненно отзывается и на ласку, и на перевязку. Только боль перевязки – привычна, знаешь, как терпеть. А нежность – да что с нею делать?
Вот и не надо думать, не надо загадывать и надеяться – только здесь и сейчас, только вот так, обнаженным торсом прижаться плотнее, голову запрокинуть: милый, сильный, теплый, доверяю...
Звонок видеофона.
По сигналу опознала, кто, и со вздохом даже предположила – зачем: не за мной, за ним, конечно же, опять дела. Пошла отвечать на вызов – как есть, даже не накинув ничего, ибо зачем перед своим?
- Добрая ночь.
- Да, Рой, действительно добрая. Сейчас позову.
И, на балкон вернувшись, видишь – нет, не позову, ибо некого – пусто на балконе и в саду пусто, и не шутка такая: спрятаться. Нет, просто ушел, делся куда-то. Вон, цветочки повытоптаны, те самые, колючие. Интересно, поцарапался?
Вернуться, с глуповатой улыбкой, посмеяться с Роем – вот с балкона от меня любовники еще не прыгали, да. Всякое в жизни было – но не такое.
Так и заснула, в недоуменном пьяном веселье – вот надо же, никогда не подумала бы, взрослый вроде человек, вот юморист. Впрочем, что шутник – всегда знала, но это уж слишком как-то.
* * *
Накрыло не с утра даже – к вечеру, когда, вернувшись домой, отбила палец о брошенную небрежно у двери бутылку. Вспомнилось вдруг вчерашнее, а еще к полудню узнала – уехал, кажется, какое-то срочное дело, но если не попрощавшись даже – или очень срочное, или просто на глаза показываться не хотел. Может, и к лучшему – вдруг не удержалась бы, спросила: да почему же, в чем дело, чем обидела, задела, ведь все хорошо было. И чувствовала бы потом себя дурой навязчивой.
Накрыло – как волной, с головой, швырнуло на пол, на упругое шершавое покрытие. Да что ж ты за предатель, ведь могло бы быть все не так, и на год, на пять, на сто, чтобы вечерами ждать, скучать, откладывать книгу, чтобы взять другую, вздыхать про себя и начальника привычно ругать сволочью бездушной, чтобы вина в бокал наливать и подавать, и, сзади подходя, утыкаться носом в затылок. И чтоб разговоры – почти без слов, ресницами, улыбками, понимая друг друга с полувздоха, полувзгляда, и смех взахлеб, и рядом вместе...
Накрыло, переиначило все, болью исцарапало – зачем же приходил, говорил зачем, смешил и помогал, чтобы вот так потом, приручив совсем – уйти, не прощаясь, заставить открыться, вывернуться чувствительной сердцевиной наружу – чтоб водой ледяной плеснуть... Что же ты так со мной, ты, надежный, сильный, добрый. Уехал? Да и провались ты в бездну, в осколки зеркала разлетись, перебьюсь, забуду – и ты забудь. Что же, что не так сделала – почему так?
Отревелась, смывая первую, самую острую боль, умылась, вина налила, свернулась на диване тугим комком серого несчастья, книгу в ридер заправила бестолковую какую-то, производственный детектив, интриги, диверсии – и чтоб никакой романтики, ни на дух, ни на грамм, чтоб не скребло по нервам и тенью мысли, намека, оттенка. Со второй бутылки опять стало смешно почти, и даже думать почти получилось – может, и не надо бы драматизировать, ему ведь, пропасть, лет раза в три побольше, чем мне, и если у меня своих шрамов хватает, то и у него, наверное. Что кому кто напомнил, кто кого больней ударил – гадать без толку, и спрашивать, и хорошо, что не встретились.
Только пусто, муторно все равно – ведь могли бы вместе, крыло у крыла. А теперь... А теперь – иди один.

01:08 

Виръе:: Ничэ, Лавьен, Фэйлан

Лав и Фейлан еще та парочка-два подарочка, и если они сидят рядком, сблизив головы, жди приключений. Сначала я вовсе принимала их за братьев.
Иногда мне кажется, что я Лавьена просто придумала, так много я о нем думаю вообще - но в какой-то момент он казался очень реальным, и очень красивым. Хотя он вовсе не был красив, у него слишком круглое лицо со слишком мелкими, острыми чертами, и раздражающая манера горбить спину так, что локти упираются в колени, когда он сидит, глядя на тебя снизу вверх. А волосы цвета серого пепла такие жесткие, что сколько ни чеши, будут торчать.
Красивым он казался потому, что был веселый и умный. Не то, чтобы ума и веселья нам не было, где взять, но от Лавиных медленных реплик случалось так, что смеялись даже обиженные. А Фэй вроде него, но помладше, куда как резче, и высупал тактиком при Лавиных замыслах.

В общие увольнительные Ничэ старался их отпускать пореже , поскольку когда эти двое были вместе за воротами, местным впору было приходить прятаться к нам. Вся информация о чрезвычайных происшествиях, приходящая к нам в этот день из-за ворот, так или иначе касалась двоих сероволосых парней в нашей форме.
Однажды, впрочем, мальчики улетели на гаупвахту, и чуть не улетели под трибунал за то, что напялили поверх какие-то гражданские тряпки и в кабаке изображали шпионов Олигархии. Выражалось это в том, что они причесались одинаково, костюмы неправильной подгонкой обесформили на себе до невероятия, сидели, ни шиша не выпивая, и делали какие-то таинственные лица и знаки друг другу. Местные проявили патриотизм и всем баром бросились рвать мутантов-оборотней на кусочки, а самый смех был, когда под гражданским явилась на свет форма корпуса. Вреда, конечно, ребятам никакого не причинили, но почему-то это "предатательское присвоение врагом наших регалий" возвело драку в энную степень.
В то, что ребята шпионы, местные верили до конца, и Ничэ пришлось воздвигать на пути толпы жаждущих "крови противника" гору официальных подтверждений. На смену цикла Ничэ был в мыле и вздрагивал при слове "холо-новости", а на Базу прибыл Капитан Лоррэ, "Золотой Лорд".
Было жарко. Нас фигурально разобрали на части и собрали снова, но без смазки, а потом выдали Ничэ запретительную выпускать нас всех с базы в увольнение. Лоррэ, впрочем, обещал утрясти дело без волчьего билета, но увез обоих с собой, в обьятья полевой следственной комиссии (никто из нас не знал, что это за новенькая дрянь).
До отбытия с ними видеться было, формально, нельзя, но Ничэ раньше был из третьей упряги, он разрешил Рэну, об этом узнала Канна, и в какой-то момент оба столкнулись со мной, уже некоторое время бродящей в секторе по совершенно неотложным делам. Рэн зачем-то кивнул понимающе, Канна пробуравила небольшую дырочку глазами, и все втроем мы втиснулись в переговорную, перекинуться с ребятами парой слов через проектор.
Лав маячил на самом переднем плане, почти впечатавшись в экран, а Файо притулился в углу и имел взьерошенный вид. Канна тут же начала с инструкций, что говорить, будто она адвокат. Когда она закончила, вступил Рэн, и был краток:
- Ну что, Лав, чем всё это кончится?
Тот перекосил морду в улыбочке, хоть завязки пришей.
- Судя по тому, что ты тут торчишь - ничем. Иначе государственным преступникам не дали бы возможность передать информацию через потенциальных предателей.
Я втянула воздух, показавшийся очень холодным. Рэн цыкнул:
- Лав, ты полегче там.
- Я буду легок так, что меня даже не заметят. Кстати, вас тоже заперли, детки?
- Есть такое. Прощайте, девочки с гражданки!
Лав фыркнул, но как-то резко и совсем не весело, не снимая улыбки с губ:
- И верно пора прощаться. Тебя ведь не привлекают красивые зверушки? Они же там зверушки, Рене, у них в голове черно. Для них война уже плохо закончилась..
- Лавьен, ты бредишь, - Канна так и зашипела в монитор. Лав сделал вид, что не слышал, но улыбка растянулась так, что уголки губ ощерились.
-..а для нашего брата времена черноты еще начинаются, ребята. Вот поглядите.
- Вместе и поглядим, а я - отдельно, за тобой, - угрожающе-тихо пообещал Рэн.
- Это уж как выйдет. Давайте не теряться. Шуруйте уже, мне тут стоять неудобно. Долгими вечерами будете запись смотреть! Ушш!
Лав замахал перед монитором руками, изображая истеричную звезду эстрады, и мы ушли, а записи Ничэ не вел. А раз не вел, значит, согласовал это с Лоррэ. Хороший мужик капитан.

Прошло довольно много времени с их убытия, когда местные, с криками "мутанты!" избили трех техников из хозяйственной службы и счетчицу, проверявшую какое-то нам присланное оборудование в порту. И ударили ее по голове.
Тогда нас в срочном порядке передислоцировали на Базу 1, а обоих парней вернули очень тихо и незаметно, в их же тройки.
Фейлан остался таким же уперто-скрытным, а Лавьен таким же злым.

01:06 

Виръе: бригада Три

- Айе! Ви пришла, иди к нам, Ви, ребята, раздвигайте зады..
- Ничего себе? Прямо раздвигать? И с какой целью, позвольте?
- Поверьте, братцы, она найдет и этому применение. Нэй, отлипни уже от Миэла, прими напарницу под крыло..
- Отвали, Лав! Ви, давай с нами, покажем Полшестому прямой путь до Стены?
В этом гаме не сразу научаешься разбирать отдельные слова, врываешься, как в радугу выхода, в круговорот воплей, пятен лиц, грохота пластиковых стульев. И подойти к нужному столику, не своротив что-то из обстановки на соседних, тоже удается не сразу. Да и сейчас – не всегда.
Самый прямой путь до Стены – головой о стену! Неужели ты, Нэй, рискнешь попортить эдакую роскошь?
Рэн, Первый Тройки, неосознанно тянет руку - пригладить пышную копну волос, черных в синеву, Нэй уже едва не падает под стол от хохота:
-.. Нет, Рэн, ты не понял, это Ви о том, какой ты ууумный! а волосы мы тебе срежем. И раздадим поклонницам..

- Говорят, у каких-то мелких Других от влюбленного созерцания объекта страсти бывают дети..
Пристроившись на краешек спинки стула, с которого вещает Лавьен, я продолжаю, словно проникнувшись его задумчивостью, что, мол, вот туда и продадим, и вот когда у них начнется демографический взрыв..
- Мы играем или нет, а?
О да, Первый Полшестой, сейчас мы с тобой поиграем.. кстати, а во что он продуется сегодня?
- Лавьен, дорогой напарник, прошу тебя, подвинь немножко свой стул ко мне, только порезче, а?
- Рэн, так Ви ж все равно не упадет.. – меланхолически тянет Лав. – А если упадет, то пробьет пол коленкой..
Сейчас я прибью коленкой чей-то пол к упомянутой уже стене! Так все-таки, во что мы играем с ветеранами Базы 1?
- Мы будем слушаться старших! Мальчики, за вами выбор!
Две головы, темная и пепельно-серая, склоняются друг к другу, перекидываясь парой слов на двоих среди всеобщего гомона, и на стол извлекается потертый микропластик карты для «точек».
Эээ.. ребята, вы думаете, я в бар ношу стило? – кривлю наиболее мерзкую из доступных мне ухмылочек. Если честно, мне неохота играть в точки, прибьют, как пить дать, с моей кривой лапкой. Рэн , впрочем, тоже горазд на мерзкие рожи, бровь улетела аж под челку:
- Мы в Тройке играем «шпильками», это у тебя при себе?
Еще раз «эээ». Даже два раза «эээ»..Интересно, их в Тройке осталось трое из девяти потому, что они геройски погибли за Государя Императора, или потому, что у них такие игры? А запросы на новичков Тройка не пишет потому, что им запретили меды, как сугубым извращенцам?
- Психи, а ничего, что это руки? Я ими канал держу иногда.. – это уже Нэй, ей-то что, у нее лапка в порядке.
- Как ты канал держишь, никто нам пока не рассказывал. А про то, сколь крута Пятерка – ну прямо каждый день. А что, без новичков они вроде были лучше, а, Лав?
- С новенькими вообще тяжело.. – отвечает тот так же нарочито громко, поднимая взгляд ало-оранжевых глаз на тех, кто услышал и подтягивает стулья поближе, поглядеть на развлечение.
И наши «шпильки» уже у нас с Нэй в руках. На скорость – пробиться к противоположному краю поля, ставя точку за точкой, вплотную, не давая противнику «запереть» своим цветом твой путь вперед. Попал «шпилькой»-активатором в поле – хорошо, по пальцу – легкий разряд статического электричества и царапина от острия, в рабочий имплант – а фиг его знает? Мне не попали. Правда, я и не выиграла. Зато Нэй выиграла. А Лав сидит растерянный-растерянный, и его линия слабо мерцает где-то в первой трети поля, завернутая сама в себя. Моя работа, с ума сойти.
Рэн, лишь чуточку опоздавший, один-то против двоих, уже изогнулся в притворном сочувствии:
- Что, напарник, глазки в кучку? Девочка тебя сделала?
- Это не она сделала. Это ее сделали. У тебя что, в голове живых тормозных мозгов вообще не осталось? Ого-го..
Я сижу, и что-то жжется в груди от гордости за наш, Третий выпуск, и от грусти, что легендарная Тройка вся какая-то дерганая, нельзя же так, и от перенапряжения в больной руке.

01:05 

Виръе:: Нани-счетчица

Нани - это "тишина". У нее на голове плотный короткий черный мех, а отпустить - была бы грива. Мы с ней "хвастаем украшениями"
- У тебя шрам откуда?
Я разбила теткины очки. Потом я буду заливать новичкам, что "вот еще бы чуть-чуточку, и все, капец дорогостоящему оборудованию в моем лице". А на Нани-счетчицу наши подвиги не производят впечатления, к тому же, мы лежим на ее койке, зачем врать-то? Стащила и разбила, потому что не совладала с координацией движений, не шутка, когда в голову идет столько информации в голографике. Звук, когда они разбились, я век не забуду, в самой голове отдался, такой жалобный. Я даже заплакать не смогла, только перед глазами все пошло кругом. Так тетка меня и обнаружила, заклеила порезы под правым глазом и сурово спросила, что мне столь необходимо было узнать, чего нельзя было узнать с моего учебного терминала.
- А что ты хотела узнать?
Я уже и не помню! А у тебя что это такое? прикасаюсь к пружинистому "ёжику" с левой стороны за ухом, где мех не растет, перечеркнутый коричневой складкой-рубцом. Получаю маленькое вознаграждение - Нани слегка поводит головой, трется о мою ладонь:
- Это был приемник.
Приемник? Она видит мое недоумение, смеется очень смущенно:
-ну, музыка всякая. Удобнее, чем любой портативный. Когда ставили мозги, сняли его.
А чего так неаккуратно?
- Дешевый был, ну, и я просила не сводить, риск, что пойдет формирование опухоли, все равно не более сотых процента.
Здесь уже смеюсь я, Нани и тут сбивается на расчеты.
А почему тебя не взяли на выходы, Нэ, ведь ты же из нашей Школы, так?
Вздыхает:
- Не пригодна к оперативной работе.

А у меня холодком по сердцу. Ничего мы не боялись, кроме этой строчки в курсантском, списания за борт. И не могу удержаться, пялюсь на нее с физиономией, перекошенной смесью сочувствия и облегчения за себя, а она глядит в ответ совершенно спокойно. Их кодируют от всяких эмоций, чтобы ничего не отвлекало от огромных массивов знаков и цифр, которые на них сыпятся все время, насыщенно живем, ё-моё.

01:04 

Виръе:: моя бригада

Когда я явилась на Базу 1, драные туманники активно использовали такую штуку: заходишь в безобиднейшее помещение, ни один прибор не пикнет, а через пару-тройку дней вдруг прихватит сустав, или начнет бить озноб, или башка заболит так, что с выхода бежишь к медам, как прежде в бар. И как правило, уже совсем поздно, потому что по всем имплантам идет отвратительно медленное и совершенно безвозвратное отторжение. Даже кажется, что успей их прооперировать вовремя, и все зарастет, так организм упорно стремится вернуться к матушке природе. Но нельзя же сворачивать выход из-за головной боли-то?
Вот и возвращались наши - еще операбельные, но уже выбраковка, и меды потрошили улучшенные мозги, рвали по живому кибер-оптимизированные нейроцепи, и вперед, на пенсию сумасшедшим инвалидом, перекрюченным вдоль и поперек, в военный санаторий, из которого не дают увольнительных.
- Спасибо, не надо, - говорит мне Ранэй. - Лучше я сама
Сдурела, вытаращиваю я глаза, ты не сможешь!
- Не, Ви, уже шестой день, смотри, какая шишка, и болит всё. Там все уже пошло вразнос. И наверное, это же во благо. Не буду.. мутантом..
Я сижу, облокотившись о стену, а эта идиотка возвышается надо мной, и я гляжу на нее снизу вверх, и ушибленная рука болит, ммать, болит, я ни о чем больше не могу думать. Зато теперь понятно, кто сьел все обезболивающие из моего мешка.
- Наверное, можно даже.. не возвращаться домой.
Да у тебя радужки не видно, ты на таблетках и не понимаешь, о чем говоришь, куда же возвращаться, если не домой, однокашница, сидеть тут, пока не..
..и пока она медленно, мне кажется, очень медленно, снимает "наушники" и тянется к поясу за "шпилькой", я пытаюсь вскочить на ноги, больная рука подворачивается, я заваливаюсь на бок и гляжу еще более снизу вверх, как Ранэй уже хохочет, пока из глаз не брызгают слезы, смеется, обхватив себя руками без оружия:
- Не могу, Ви, не получилось. Не получилось! Я еще живая!
И мы обе чувствуем себя идиотками и плетемся к Первому, докладывать, чтобы "наушники" ей заменили. Стоит их один раз от себя оторвать, и они прекращают работать, не дай бог потерять их на выходе.
Больше всех досталось мне, за то, что не догадалась подсечь Ранэй за ноги из положения сидя, а во вторую очередь уже ей, за то, что таскала таблетки из моего запаса, и мне не говорила.
А потом Игэн щупал шишку у Ранэй под скулой, и оба были какие-то смешные, она с запрокинутой головой и дрожащая, как юная влюбленная, а он согнувшийся в три погибели над ее шеей, как какой-то коленчатый складной медагрегат с манипуляторами. Покопался, пощупал, отступил на шаг, скривил губы:
- Дура. Простудилась.
Напарница не знала, куда глаза девать со стыда. Счастливые, истерически-сияющие глаза.
И тут Игэн зарядил ей пощечину. Точнее, размахнулся зарядить. В следующую долю секунды Нэй уже кидала его наземь, а еще в следующую - наземь покатилась сама Нэй, чей взгляд уже горел от ярости, и Первый удерживал ее руки.
- Рефлексы на месте. Отбой тревоги. Сегодня делаем еще ходку, и чтоб на сей раз удачную, а то Третья нас засмеет.
И улыбнулся нам обеим, мне - растерянной, Ранэй - тоже растерянной.

Такой был Игэн, Первый нашей упряжки, такая была Ранэй, одного со мной года выпуска, такой был мой первый выход по запросу Базы 1.
Она тогда точно простудилась, хотя сроду не болела, и не пришлось писать новый запрос, чтобы доукомплектовать упряжку новичками, как нами до того.

01:01 

Виръе:: Эль Авила

Эль надралась и рассказывает мне. Я сижу, устроившись с ногами на крутящемся стуле, и для равновесия улегшись грудью на стол, а она лежит на кушетке, с другой стороны стола, закинув руки за голову, и говорят, с ней такое может быть только перепимшись, впрочем, я тоже нетрезва, какая разница, я слушаю, а она рассказывает.
У нее, говорит, дома была кошка, прекрасная огромная зверюга, белая, как снег, вот так и никак иначе, как снег, мать ее так. Она и сама белая, как этот снег точно. И в Школу она притащила эту тварь с собой, потому что такая кошка, блин, должна охранять юную девушку. Эту юную девушку, полагаю, в школе не всякий инструктор укладывал на обе лопатки, а тут кошка. Так и вижу их, они должно быть были похожи друг на друга.

Я ее спросила, как она вообще попала в Школу, кто ее взял-то? а она "у тебя есть желание поспорить со мной, Ви?".
Нет, - говорю.
"Вот и у них не стало желания спорить с матерью"
А кто ж, говорю, твоя мать?
"А вот этого у меня нет желания обсуждать с пьяной соплячкой"
И что б я ей тогда возразила? И точно, что со мной обсуждать, если сама найти не смогу? Записала себе найти информацию, и стала слушать дальше про ее кошку, какая она была мягкая и прекрасная, и как нипочем не желала уходить из комнаты, и соседи в конце концов смирились.
У Эль с кошкой и глаза, должно быть, были одинаковые, звериные, нелюдские. И движения, как будто она перетекает с места на место, и даже плотно сидящая форма не вполне успевает повторить это скольжение, мнется, а под ней - бескостная гибкость, удар хлыста.
Фига с два я ее хотела, я ее побаивалась. Кошку нельзя хотеть.

Когда был день рожденья Императора, она стояла в общем строю в ослепительно-белом, обтекающем тело, с расплетенными волосами по плечи. У нас челюсти попадали. Это был ее парадный мундир, мундир леди-наследницы клана, оставшегося без мужчин, и мундир отступницы от их оголтелой свободы. Она признавала свой вассалитет к императору, и ему одному служила, армия и устав там или нет, все равно.
Эль сама убила свою кошку, закончив Школу, они все так делают на совершеннолетие. Считается, что и сами они тогда же умирают, и не боятся с тех пор смерти, а кошка ждет их на их Теплой звезде, где они снова будут детьми.

"Мама отреклась от своих, потому что Вирра умерла, как и мы, и укажет нам быстрейший путь. Негоже нам, как иные, цепляться за жизнь."

Вирра - это по-ее "Империя", а по-нашему - остриё, пик.
И слова Эль ни один мед не счел крамолой, потому что умереть - это высшее благо.

01:00 

Виръе:: трудный подросток - Бэта

Она была старше меня на несколько лет, и на несколько жизней умнее. Кем была Бэта на самом деле, знала ли она сама?
- Я из старинной семьи, мой отец был.. приближен к государю (она делает загадочную паузу и выпучивает глаза, чтобы я ухватила важность сведений). А потом..
Я гляжу только в эти глаза. Моя мать едва ли обращает ко мне более десятка предложений в сутки, и ее реплики я могу повторять наизусть (и частенько втайне повторяю, кривляясь в темноте, под одеялом). Отец всегда занят или в отьезде, а тетка, кажется, не знает никаких сказок. А мне одиннадцать стандартных лет, я почти совершеннолетняя, поэтому когда Бэта произносит:
- Была попытка переворота, и папа закрыл государя своим телом! - я вспоминаю, что надо фыркнуть и изогнуть бровь. Но я не умею шевелить бровями. Бэта учила, но у меня шрам под глазом, и никак не получается. Так что я просто фыркаю. Бэт вспыхивает мгновенно, как tavei, выпускающие иголки из-под мягкой шерстки:
- Не веришь? Ты оскорбила меня. Защищайся!
Ее рука согнута в локте, напряженная раскрытая вверх ладонь направлена к моему горлу, изображая древний дуэльный клинок. Мне странно, почему она представляет себе фехтовальную позицию именно так, но какая разница? такие дуэли происходят у нас по много раз на дню, и ее шесть касаний: два к плечу, два к животу, два к шее, ты убита! - всегда проходят прежде моих. Ведь она - дочка спасителя государя, а мой па вечно пропадает в кабинете за терминалом, или находится в отьезде с экспедицией. И живем мы в старом центре, где не научишься перебегать дороги, не пользуясь переходами, потому что дороги слишком узкие для многоуровневого движения, да и вообще мы в стороне от всего. Большую часть времени я все это ненавижу. Когда отец показывает кадры из своих поездок, мне хочется сделаться записывающим устройством, его очками, например, и забраться к нему в сумку. И только иногда, перед сном, я смотрю на неровные линии крыш в разноцветной подсветке, прорезанной тенями там, где подсветка уже не работает, на зарево Нового города, и думаю, что там все окна затонированы. Это какое-то странное чувство.

Бэта, почему в старом центре так скучно? спрашиваю я.
- Понятия не имею! - отвечает Бэта. - надо это исправить! Пойдем, хлебнем онжи!

Даже синтетический онжи я не пробовала до Бэты. Это детский алкоголь, говорит она. Выпьешь, и кружит..
а до Бэты я думала, что онжи дают тем, кто много болеет и плохо ест. Если бы тетка Дэй предложила стакан - я, никогда не хворавшая, обиделась бы до смерти. А с Бэтой попробовала: вставляет! и его дают без денег, надо стоять в очереди.
Бэта говорит, это для того, чтобы дети напивались и не буянили.
- А я страшна во хмелю! - кричит она. - Доставай доску!
Я тоже страшна во хмелю. И здорово катаюсь на гравискейте. Тоже она научила, и отдала свой, старый, запасной. Дэй мне потом подарила новый, современный, так я им не пользуюсь. Пусть тоже будет запасным. Мало ли, что может случиться на такой страшной скорости. Йээээйяяя!
Мы и познакомились вот так. Вдруг открывается моя дверь и Дэй говорит: к тебе пришла подружка. И на пороге стоит совсем незнакомая девчонка и смотрит умильно. Я - в очках, в наушниках - решила, может, кто-то из библиотеки, я плохо запоминаю лица..
Дверь за нами закрылась, и тут она говорит:
- За мной гоняются копы. Так что я спряталась у тебя. Тут точно никто искать не будет. Что ты там читаешь?
Биологию, говорю я.
Вот все успокоится, пойдем выручать мою доску, говорит она. Я ее так зашвырнула, мне нужно будет к тебе на плечи встать. А за это я тебе дам свою, запасную.

- Ну ты и заворачиваешь, Ви! Это ты плохо запоминаешь лица?! - Ничэ смеется, глядя из-под ладони на лбу, он всегда так слушает, устраивая ладонь козырьком над глазами, прячет зрачки, чтобы никто не спросил, почему они такие странные. Лав отпивает из бутылки, насмешливо копирует меня:
- Биологию...
У них в третьей тройке тоже была Бэта, самая оторванная героическая девчонка на Базе. Она и прослужила-то всего ничего, пару лет, и все. Размазало, говорят у нас. Потерялась в пространстве. Так бывает, если возвращаться надо очень быстро, и терминал не успевает расшифровать твой ключ прежде, чем ты стартуешь. Раньше было чаще, экспериментальная технология. Третья после Бэты не хочет брать новичка, а Ничэ на это сквозь пальцы смотрит. Я видела кадры с ней, такая бешеная блондинка.

- Ну и чем вы еще занимались с сиротой спасителя отечества, кроме гонок на скейтах? - спрашивает он.
Да ничем. Потом она пропала куда-то, а потом я попала учиться по программе реабилитации, вот и все. Ни за что бы ее не узнала сейчас. Я правда плохо запоминаю лица.
- Ври больше, выходит складно! С кого следующая байка? а ты как попал сюда, тоже трудный подросток?..

17:36 

Эрран Сетх: Эгоист

Теперь я понимаю, что чисто по психологическим характеристикам роль инспектора в организации, самым близким аналогом которой будет, наверное, ОБХСС, мне подходила больше всего остального, что выпало далее в жизни.
Эта должность давала моей натуре даже больше, наверное, чем пост начальника Службы внутренней безопасности Альянса – да, вот эта самая мало примечательная должность, которую я занял, будучи пятидесяти пяти тамошних лет от роду. Очень не хотел, между прочим; но меня уговаривали хором психолог и начальник, и уговорили в итоге.
Что такое этот самый инспектор? Он непогрешим, как великий инквизитор, и, как он же, непоколебим. Он приходит на ваш, к примеру, завод и начинает копаться в документации, ходить по цехам, задавать кому ни попадя разнообразные неудобные вопросы – и все это с ореолом святости, окружающим его величественную фигуру, потому что украсть инспектору нечего и негде даже теоретически. Инспектор имеет право карать и миловать. Инспектор может даже больше, чем местный отдел СВБ, потому что пока у СВБ нет материалов – четких, доказательных материалов, которые можно тут же представить следователю - арестовать любого гражданина невозможно. Вернее, возможно, но только в единственном случае: если получена информация о том, что в личном распоряжении гражданина Райно есть оружие, обладающее убойной силой, и не ранее того. А инспектор может легким движением руки превратить директора производственного комплекса в лицо, временно лишенное статуса. До выяснения обстоятельств того, сего, пятого и одиннадцатого. Власть? Власть. И власть, подходящая для человека, который является законченным, махровым эгоистом – вероятно, на генетическом уровне, потому что воспитание эту черту характера не извело. Эгоистом, которому плевать на то, что у вора, растратчика и пособника контрабандистов есть жена и маленький ребенок, на то, что он является прекрасным во всех отношениях человеком, и рекомендации коллег, соседей и психологов у него – самые положительные. Которому плевать на то, что своим решением он отберет у человека работу, дом, жизнь. Которому на все наплевать, кроме буквы кодекса экономических преступлений.
По большому счету, вот эти восемьдесят с небольшим гаком лет – от рождения до ухода в армию – единственные годы моей жизни, о которых я могу с уверенностью сказать: тогда я шел по дороге, которую выбирал сам. Потом, когда я надел военную форму, выбирали за меня, и довольно долгое время; а еще потом за меня выбирала дорога, и тогда мне уже пришлось перестать быть эгоистом, раз и навсегда – только в мелочах продолжая им оставаться, и уход в экстремальный спорт – это тоже, если вдуматься, способ показать всем: мне на вас наплевать, и на жизнь свою наплевать, а не наплевать мне только на эти минуты скорости и риска, и ветра в лицо...
Тогда я работал один; нет, команда аналитиков не в счет – ну, в сущности, что такое аналитики? Они сидят в светлых, тихих, уютных кабинетах и считают, или ищут информацию, или отправляют документацию мне или кому оно еще необходимо... Даже по именам их не знаешь. Вы, вы и вы! Закончить работу по проекту «Ал-сорок два» и сдать все данные; копию – в центральный архив, копию – второму заместителю координатора по финансово-экономической деятельности, копию – в архив СВБ, копию... Перечисляешь механически все эти копии, отправляешь курьера на заверку к начальнику своего департамента, прокатываешь в считывающем устройстве персональную карту – все, все. Какая уж тут команда; аналитикам не грозят вытащенными из тайников лучевыми пистолетами музейного образца, по ним не бегает лазерный прицел новейшего имперского ручного плазменника, у них не валяются в ногах с просьбами, слезами и соплями, их не гоняют туда-сюда по кабинетам и, в конце концов, они ни разу, наверное, не видели, как покачиваются над широким рабочим столом ноги повесившегося руководителя пищевого комбината, на одной из линий которого гнали в оптовых масштабах запрещенную химию. Команда. Ха!
А когда понимаешь, что можно воровать, какие вещи можно по нелегальным каналам гнать на продажу, сначала сгибаешься пополам от хохота, а потом раз и навсегда утрачиваешь веру в человечество. Листовая фанера, к примеру, производящаяся из спрессованных бумажно-древесных отходов – стоимость ее приближается к нулевой отметке, а ведь поди ж ты, воруют. Почему? Потому что пару лишних тонн ежедневных поставок можно прогнать мимо главной приемки; предлог находится элементарно: слушай, тут у меня один разгружается и еще двое на очереди, ты скинь брикеты вон туда во дворик, я тебе заверю твою документацию, сдали-приняли, вперед-пока-спасибо. А потом эти тонны по заводскому учету не проходят – ну кому придет в голову сверять данные поставщика утиля с данными завода, да и зачем бы вдруг?
А ведь сверяют. Вот мои аналитики и сверяют, и еще много-много других уважаемых людей этим занимается, но, видимо, не истребить в некоторых отдельных гражданах свойство хапать все, до чего руки дотягиваются, и пытаться захапать то, до чего руки все-таки коротки дотянуться... И пойдет человек в трудовой лагерь, утащив и сбыв в несколько частных хозяйств (мимо учета, конечно, мимо учета) несколько сотен тонн спрессованных отходов со свалки. Оно того стоит? По мнению вора-неудачника – нет, что характерно. Он пишет жалобы и рассказывает, какую пользу он приносил обществу в прошлом и какую еще намерен принести в будущем, он ругает инспектора, не ограничившегося заверением «я больше не буду, понял, осознал, проникся, не надо писать заявление», и он ругает следователя, не ограничившегося записью в личном деле, денежным штрафом и рекомендацией посетить психологический центр, и только себя он не ругает – да и зачем бы вдруг?
А в лагерь он пошел не за то, что украл фанеру, - за фантазию нездоровую, и за то, что занимался этим четыре с половиной года, не вызвав никаких подозрений, и за то, что ругает он следователя, инспектора и группу воспитателей, вовремя не подавивших в ребенке антисоциальные задатки, и только себя одного он не ругает; ну, может, через годик соберется, в лагерях работают хорошие профессионалы, они и адреналиновых маньяков, контрабандой занимающихся, возвращали в русло жизни, приемлемое для нормального социума.
Инспектор финансово-экономической деятельности производственных предприятий. Работа, подходящая убежденному эгоисту. И почему такие вещи никогда не включают в краткие описания вакантных должностей?..

23:59 

Маэрн: Частный случай редкого везения

maerno e, maerno la...
Пробуждение из химического кошмара было нелегким. Тот, кто заявлял, что навеянный медикаментами сон, не отличается от обычного, либо отъявленный лжец, либо идиот. Скорее первое…
Первый вопрос, возникший после того, как в голове немного рассеялся туман, звучал примерно так – «Где я?». Место явно незнакомое, в организме чертова прорва различных химикалий, а вокруг… Приборы и прочее смутно знакомое барахло медицинского назначения. Клиника? Чья? Наша или ихняя? Если второе – нужно делать ноги…
Сказать легко, а сделать трудно. Ноги упрямо отказываются куда-то идти… Приходится потратить некоторое время, чтобы импланты, внутри меня, нейтрализовали часть медикаментов или наркотиков. Спустя пару минут я уже на ногах и лихорадочно оглядываюсь – вроде бы стандартная палата с обычным оборудованием… Только марка оборудования мне не знакома. Я, конечно, не большой специалист в этом деле, но у наших медиков появляюсь регулярно и знаю, как что выглядит. И вот эта палата – явно не стандарт имперского госпиталя… Значит, будем действовать исходя из самых худших предположений. Потом разберемся и, если что, отпишемся. Не в первый раз.
Кажется, кто-то сюда идет. Может, это глюки, вызванные химическим коктейлем в крови, а может сенсорика что-то шепчет. На опасность она четче реагирует, но так то опасность… Единственное место, где я могу спрятаться в этой комнате… Проклятье, а ведь ни одного удобного места, если не считать… Ладно, остается надеяться на то, что человек, который зайдет в палату – медик, а не профессиональный охранник. Так и есть – медик. Причем женщина. Увидев, что моя… гхм… пусть будет койка – все равно не запомню, как правильно этот предмет мебели называть, пуста, она сразу бросилась к своему пульту. Ей бы нажать кнопку общей тревоги, а она начала набирать какой-то код… С кем хотела связаться врач – я так и не узнал. Просто вырубил ее одним ударом, стараясь сделать это как можно мягче. Можно было бы и убить, но под трибунал не сильно хочется – если это все-таки наш госпиталь, за убийство медиков меня по головке не погладят. Скорей оторвут к черту – желающих хватает. Так, теперь аккуратно положить на пол и делать ноги. Внешне никаких следов насилия – просто потеряла сознание. Всякое случается… Так, а одежда… Ладно, потом разберемся.
Похоже, та дрянь, которой меня накачали, предназначена для того, чтобы четко держать меня в забытьи. Потому что восприятие сильно плывет… Да и «выпадаю» я иногда. Вот как сейчас – судя по всему, минут на пятнадцать выпал. Потому что на мне уже удобный темно-серый комбинезон, неизвестно где и у кого добытый. И даже обувь подходящего размера… Может я подсобку какую ограбил? Или нашел свои ботинки? А комбез чей? Мой, что ли? Что-то не припомню я такой одежды в своем небогатом гардеробе… И вообще… многого не припомню. Ни где я, ни как здесь оказался… Ни что предшествовало появлению здесь… Слишком много тумана в голове. Надо встать, отдышаться и подумать.
Итак, я Маэрн Т’хаэл, капитан… все еще капитан, увы. Только за выслугу лет можно было бы получить майора, но начальству виднее. Пилот с нестандартными модификациями. Точнее, со стандартными – для атмосферных полетов сойдет. Хотя не совсем мой профиль. Что еще? Ну… ладно, раз я это помню – остальное тоже не бред помутненного химией сознания. К тому же, если бы не некоторые сюрпризы от родной СБ – я бы, наверняка, мирно спал и ждал, пока меня препарируют любопытные типы. Или пока не переправят на препарацию в одно милое государство… А так у меня есть все шансы попасть на препарацию к угрюмым парням из внутренней безопасности, для которых схарчить контрразведчика сплошное удовольствие. Эх, ты… потомок древнего рода… И как ты умудрился влипнуть такую ситуацию, позор семьи? Работаешь на контрразведку СБ, бесцеремонно сдаешь собратьев по летному мастерству…
Самоирония немного помогла развеять очередную порцию тумана в голове. Эх, мне бы нож сюда. Самый обычный, без всяких наворотов. С ним чувствуешь себя уверенней и даже можешь попытаться потягаться с десантниками… С мизерными шансами на успех, но с голыми руками против опытного бойца – я ноль. Даже со своей нестандартной подготовкой… Странно – что-то слишком пустые коридоры этой клиники. Ау, может это все очередная проверка и шутка?
Пара осторожных шагов и новый коридор за поворотом убедили, что не шутка и не проверка. И вообще я влип по самые уши – впору идти и топиться. Потому что за поворотом меня поджидали четверо обормотов в черных комбинезонах. Очень знакомых комбинезонах… Диверсионное подразделение, снаряженное для ночных операций. Четыре человека передо мной, значит неподалеку еще два. Скорей всего следят за выходом. Следовательно, я был в плену у противника, а эти парни здесь по мою душу. Печальный конец карьеры, вынужден признать. Убит диверсантами Империи при попытке сбежать из клиники Альянса. Женщины рыдают, мужчины обещают отомстить, цвет аристократии скорбит.
- Вы за мной или за мной? – пытаюсь скаламбурить я.
- За тобой. Идти можешь?
Вот это приятный сюрприз. Либо их послали меня вытащить, что маловероятно, либо… их командир решил вернуть меня обратно. Если вопреки приказу – то мужество этого человека достойно уважения.
- Идти могу, но не слишком хорошо, - предупредил я. – В меня накачали столько всякой дряни, что я с трудом понимаю, что тут происходит.
- Потом расскажу. – и ведь не врет – чувствуется. Действительно расскажет. Потом как-нибудь. – Идем.
Ну, идем, так идем… Интересно, что случилось? Неужели гарнизон поднял мятеж? Да еще и на спорной планете… Тогда плакали мои капитанские погоны – получается, я его проворонил и тому подобная ерунда. В лучшем случае – разжалуют. В худшем – расстреляют. С вердиктом «Полная профессиональная непригодность». И никого не будет волновать, что в СБ я шел отнюдь не по своей воле…
А дальше снова туман перед глазами и в голове, немного рассеявшийся при появлении в руках чего-то приятно тяжелого. Ага, это мы уже видели… Имперское оружие. ТК-11 так называемая офицерская модель, созданная во время подавления бунтов на… как же называлась та недавно присоединенная планета? Их еще одна из федераций поддержала, на свою голову. Но это мелочи. Отличается от современной ТК-20 более крупными размерами и меньшим боезапасом. Производилась в нескольких модификациях. Все еще сохранилась в отдаленных гарнизонах. Да и вообще с вооружения не снята. Где я ее взял? Неужели наши диверсанты ходят с ними? Вряд ли… Скорей всего, позаимствовал у охранника. Судя по косому взгляду командира группы…
- Неплохо сработано… - снисходительный кивок в мою сторону. Я польщен. – …как для контрразведчика.
- Слушай, давай просто по именам, а? Быстрее будет. Я Маэрн.
- Ларэн, - кивнул диверсант. – Оклемался?
- Вроде того.
На свежем ночном воздухе мне действительно намного лучше. Кроме того, мне, похоже, вкатили кое-что стимулирующее… Ох, долго же медики будут издеваться над моим изнеженным организмом…
- Хорошо. Слушай вводную. Мы сейчас все еще в пределах этого долбанного комплекса, - Ларэн говорит тихо, почти шепотом, но я его прекрасно слышу. – Нам нужно найти связного и убираться отсюда. Не знаю, кто разрабатывал план встречи, но этот умник назначил точку рандеву в небольшом парке, что вплотную примыкает к этому госпиталю, или как они его называют. Это проблема.
- Почему?
- Потому что… как бы тебе пояснить…
- Попроще.
- Один из выходов госпиталя выходит именно в парк. Кроме того, результат наших похождений вот-вот обнаружат, и тогда начнется полномасштабная охота за нашими головами.
- Ларэн, один вопрос.
- Ну?
- Вы сами к точке эвакуации не выберетесь?
- Поясняю для неспециалистов – назначенной точки эвакуации как таковой нет. Пока. Операция планировалась в страшной спешке и многое осталось неучтенным. И вообще предполагалось, что мы тебя тихо грохнем.
- Это всегда успеется, - я выдавливаю из себя усмешку. – Как я опознаю связника?
- Пароль «Татуировка на холмах».
- Прелестно. Узнаю гениальность родной службы.
- Все, хватит разговоров…
Новый период «выпадания» из жизни, и мы уже любуемся одним из входов в госпиталь. Приятное мягкое освещение и даже опытная охрана не наводит на печальные мысли… Позиция следующая – я и один из диверсантов лежим в темноте под деревьями и держим под прицелом вход и дорожку, что идет мимо нас. С другой стороны дорожки лежат еще двое бойцов с той же задачей. Одна боевая тройка, усиленная полудохлым контрразведчиком, как наименее ценным бойцом. Если меня пришибут – Ларэн скорбеть не будет. Задание все равно будет выполнено. Сам же командир отряда, в составе второй тройки, занимал позицию чуть в стороне, одновременно следя за своим сектором и ожидая связного…
Немного тешил самолюбие тот факт, что меня не считали совсем уж обузой. В конце концов, я… будем называть вещи своими именами – рискованный эксперимент в среде СБ. И подготовка, и импланты значительно отличаются от стандартных. Меня готовили не просто как офицера контрразведки, а как оперативника. То есть с учетом непосредственного участия в различных мероприятиях, вроде нынешнего. Думаю, Ларэн уже понял, по какой причине его послали ликвидировать какого-то там эсбэшника. Командир производил впечатление умного человека.
Дверь открылась, оборвав поток размышлений. Я автоматически направил непривычно длинный ствол ТК-11 на дверной проем, ловя в прицел появившуюся там фигуру. И тут же опустил его – из клиники вышла женщина, на первый взгляд невооруженная. Вероятно, врач со смены… Опасности не представляет – пусть идет себе с миром…
Медик сделала пару шагов, замерла в нерешительности, а потом неторопливо направилась в нашу сторону. Я чуть не взвыл от досады, явственно ощущая ее искреннее любопытство. Сенс! Чтоб мне озеро переплыть, она сенс! Мать вашу, надо же было так нарваться! Готов поспорить, она уловила наше ожидание и легкое нетерпение, и теперь идет на поводу женского любопытства! Еще десяток-другой шагов и ее придется убивать.
Дура! Ну чего ты сюда идешь, а? Иди домой, девочка. Иди. Другой дорогой. Ну, пожалуйста… Нам же придется тебя убить как только ты пересечешь невидимую для тебя черту. А так хочется уйти чисто, не дразня спящего дракона. Если мы тебя грохнем – местные обормоты наверняка разъярятся и долго от нас не отстанут. Иди другой дорогой, пожалуйста. Ну что тебе стоит? Ты, конечно, не чувствуешь угрозы – лишь легкое напряжение… Так ведь тут сидят не обалдуи из какой-нибудь наземной части – тут профи, рядом с которыми я даже не смотрюсь. Для них это не… не знаю что. Работа без лишних эмоций. Как автоматы… Ну, уйди, а? Иди отсюда, гребанная мутантка, чтоб тебе в болоте утопиться! Двигай другим путем, а сюда не суйся! Еще буквально три шага и ты сможешь нас заметить, а потом шум, тревога и прочие гадости… Убирайся отсюда! Зачем тебе умирать тут? Вернись на работу, выпей чаю с подругами… Ты ведь еще такая молодая. Это я сущая древность, по сравнению со всеми присутствующими. Много чего помню. Ну сколько там тебе может быть лет? Ну сто, сто пятьдесят… Вся жизнь впереди, нечего ее обрывать прогулками по темным аллеям парка…
Остановилась буквально в шаге от своей смерти… Недоуменно пожала плечами и вернулась к перекрестку. Пошла другой дорогой, обычным шагом. Сама не понимает, отчего ей расхотелось идти этим путем… Мой вздох облегчения, кажется, способен свалить дерево… Проклятье, я даже вспотел… Сенс… Везет нам, как… не знаю кому… Впору сдохнуть от нервного напряжения. Если кто-то скажет вам, что при охрененном количестве химии в крови можно запросто внушить другому сенсу идти отсюда – плюньте ему в морду, а пока будет утираться, добавьте пару раз по печени. Чтоб не городил чушь. Мне это далось совсем не легко и организм начал намекать на то, что пора бы и того… На заслуженный отдых. И вообще спать пора… А вообще повезло. Вполне могли мозги перегореть. Та сволочь из ДКН, попавшаяся мне во время обучения в недрах СБ, просто походя вывернула меня наизнанку. Правда, тогда я был моложе и не так тренирован… Хорошо, все-таки, что эта девочка не проходила модификаций… С той точки, где она стояла, я бы вполне рассмотрел лежащих на земле людей…
Короткий шорох слева, на границе слуха. Там залег мой напарник. Покосившись в ту сторону, вижу жест одобрения моими действиями. Чтоб меня утопили – он что, понял, что тут произошло? Интересно, сколько в СБ сенсов на разных должностях? Надо вообще написать докладную записку на тему «Возможность использования обученных сенсов в войсках с целью повышения эффективности подразделений». Податься в науку, написать пару-тройку томов исследований. И попасть на стол к тем самым ребятам, что преследуют и искореняют мутации на корню. Люблю наш маленький гадюшник – в нем так весело жить…
Новый шорох, сопровождающий звук шагов… Это уже сзади… Вот прелесть какая! Всё мое везение… Боец слева уже извернулся, приготовившись стрелять. После короткого разговора, проведенного с помощью бурной жестикуляции, он соглашается подождать. Гость или гостья идет прямо на нас. Вообще-то, достаточно тихо идет, для обычного слуха. Я оставил трофейное оружие на земле и метнулся наперерез. Три странных шага-прыжка… То ли меня снова заглючило, то ли включилась совсем непонятная моторика тела… И вот я уже за спиной, шаг вперед, ладони на подбородок и затылок. Гостья ниже меня и это дает мне дополнительное преимущество. Неверное движение или писк, и тихий хруст позвонков будет единственным свидетелем смерти… Если только поблизости не пасется еще один сенс, который запросто «унюхает» столь важное событие и растрезвонит всем желающим…
- Тихо. Не звука. Кто такая, что здесь делаешь? – пришлось шипеть прямо в ухо, но не думаю, что хоть одно слово осталось непонятым.
- Татуировку на холмах рисую, - огрызнулась она. –
- Дура, - буркнул я, делая шаг назад. – Точка встречи с другой стороны дорожки.
- В этом парке все дорожки одинаковые…
Я махнул рукой напарнику, что все в порядке, и без сил опустился на землю. Приехали. Сейчас меня окончательно вырубит от перенапряжения… Краем глаза я еще успел отметить появление Ларэна, а потом я потерял сознание и дальнейший путь проделал в качестве балласта.
Уже потом, после того, как внутренняя безопасность не нашла в моих действиях попытки к бегству на территорию врага, а медики очистили мой организм от химии, я снова встретился с Ларэном. Выяснилось, что он действительно вытащил меня на свой страх и риск, прикрывшись туманной формулировкой «действуйте по обстоятельствам», которую командование выдает во всех щекотливых ситуациях. Капитан, как оказалось он был в том же звании, что и я, решил, что парня, сумевшего выйти ему навстречу в чьем-то комбезе, стоит хотя бы попытаться вытащить.
Можно было сказать, что это стало началом нашей странной дружбы. Потому что встречаться командир диверсионного подразделения, и оперативник контрразведки, служащий в авиации в качестве пилота, могли только в редких случаях одновременной головомойки. Много лет спустя Ларэн признался мне, что по всем его расчетам нас должны были накрыть еще на выходе из госпиталя. Но не накрыли. И вообще цепочка удачных совпадений позволила нам выбраться без потерь. Редкий случай… Или же мое везение.
Кем он был? Талантливым диверсантом, прирожденным лидером и хорошим тактиком. Верным сыном Империи лишенным, впрочем, иллюзий относительно настоящего положения дел. Чуть выше среднего роста, широкоплечий и гибкий одновременно. Полностью седой, с чуть заметной иронией в серых глазах… Один из немногих людей, кому действительно подходило его имя… Я так и не узнал его фамилии, а на все расспросы он отшучивался «Мы же договорились просто по именам, забыл?». Я не настаивал.
Судьба распорядилась таким образом, что мы еще несколько раз работали вместе. Правда, это было уже на нашей территории.
Он погиб во время Последней Войны, в звании майора. Был убит в спину собственными бойцами, решившими, что они достаточно послужили Империи, и можно отдохнуть в чужом тылу, благо они все равно на территории Альянса. Правда, не вся диверсионная группа согласилась с ними. На радость бойцам Альянса диверсанты устроили междоусобные разборки… Практически вся группа была уничтожена, вернулся лишь один боец, доложивший как было дело. Радовало лишь то, что перебежчики до врага так и не добежали – их прибили свои же. После этого случая моя неприязнь к дезертирам и прочей гадости только возросла…

23:40 

Маэрн: Вполне обычная ситуация...

maerno e, maerno la...
- Прорываемся к своим!
- Здесь первое крыло – у нас не хватит скорости, командир.
- Второе крыло. Нам кранты. Утопите штабистов в болоте за нас.
- Повторяю – выхдим из боя!
- Извини, командир, не получится. Вы уходите, а мы прикроем...
- Простите, ребята... Обещаю убить ублюдка.

Трое... Всего трое сумели вернуться... Остальные так и остались там, возле искореженного носителя. Весь личный состав – техники, экипаж корабля, пилоты, десантники. Не в первый раз за время войны, но впервые такой процент потерь в подразделении. И это тоже можно было бы принять, если бы не детали приказа...
Измученный мозг зациклился на этих мыслях несколько часов назад, и никак не получалось думать о чем-то другом.
Несколько часов, это сколько? Кажется, в данном случае, это много... Несложный вопрос нарушил замкнутый круг размышлений, позволив заметить некоторые изменения в обстановке. Главным изменением был офицер СБ, который непонятно когда здесь появился.
- С возвращением, полковник.
- Спасибо. Сколько?
- Трое суток. – понял вопрос сбшник. – Они не могли до тебя достучаться и чуть не сдали психотехам.
- Ясно.
Все действительно было ясно – выводить психованного пилота из... состояния нестояния, да еще на корабле, никому не было нужно. А так – все просто, прилетели куда-то, откуда их еще не выбили, передали Службе Безопасности и вздохнули спокойно.
- Маэрн, ты понимаешь, что на этот раз вляпался по-крупному? – в голосе сбшника была невероятная усталость.
- Да? – ответный вопрос был исполнен вялого любопытства.
- Тебя по голове не били? – участливо спросил безопасник.
- Да нет, вроде...
- А похоже что били, и неоднократно! Проклятье, чего ты повел себя как полный идиот? Это надо же доудматься – вызвать командующего флотом на дуэль, прилюдно обвинив его в трусости!!! Да тебя за это сейчас сразу под четыре статьи подвели!!!
- Иди поплавай! Трус, он и есть трус.
- У тебя что, на старости лет голова совсем не работает??? Ты... да лучше б я тебя в болоте утопил...
- Ну так утопи. – наплевать уже на все. – Надо было еще тогда утопить, когда меня из карателей под трибунал выпихнули.
- Да уж наверное стоило бы. Насколько меньше голвной боли было бы.
- Хочешь меньше головной боли, куратор? Тогда лови диссидентов, а не шпионов. Вот уж кого у нас полно.
- И начать с тебя... Твои действия были квалифицированы как мятеж, попытка саботажа, и прочие прелести. Говорил же я, нужно было тебе это долбанное чувство солидарности удалить.
- Не помогло бы.
- Хорошо... Давай думать, как тебя вытащить из этой ситуации... Ты чего взбеленился? Неужели так потери расстроили?
Хорошо действует. Хочет растормошить и вернуть в нормальное состояние как можно быстрее. И в методах не стесняется. Ему что, позарез понадобился очередной оперативник, столько лет изображавший из себя пилота?
- Потери тоже. И тот факт, что нас крупно подставили.
- Это война. На войне есть потери.
- Не надо мне повторять прописные истины. Я далеко не первый год воюю. Потери есть всегда. У нас, считай, после каждого вылета. Но не девяносто девять процентов личного состава.
- Случайности войны.
- Случайности войны?! Это можно было бы так назвать, если бы нас случайно перехватили! Но не в этом случае! Ты хотел знать, отчего я так взбеленился? Оттого, что понял, какая трусливая мразь нами командует! Офицер, который не смог сказать своим войскам в лицо, что отправляет их на смерть, просто не может быть командиром. Эта гниль болотная пообещала нам подкрепления!!! Торжественно обещал, что нас не бросят! Ты понимаешь? Нас ведь не в первый раз бросили в пекло! Но до этого момента говорили все, от и до. Если подкреплений не будет – значит так и говорили! А тут... не хватило мужества ублюдку сказать «Умрите с честью». Теперь он будет говорить, что не хотел лишать пилотов последней надежды... А знаешь, когда мы дрогнули? Когда поняли, что подкрепления не будет. Нас, элитную часть, не удосужились послать в бой, сказав правду. Бунта что ли боялись? Идиотизм... Я... Самое глупое, что помню всю эту войну с самого начала. Помню еще те времена, когда истребители Альянса только в первый раз в прицелах мелькнули. Мог бы догадаться, что этим все закончится. То, что все эти мальчики и девочки ушли за реку...
- Твоя вина. Совершенно верно. – жестко сказал СБшник. – Если бы ты прислушался к моим предупреждениям и подал бы запрос на пополнение личного состава – все они были бы живы.
- Если бы я постоянно слушал тебя, то был бы уже мертв. Вместе с экипажем носителя.
- Не обязательно.
- Да, конечно... Коэфициент выживаемости – семьдесят восемь. Можно по болоту голышом ходить.
- Выговорился?
- Как всегда, мастерски сработано. Да, выговорился. Теперь я даже вполне адекватен, и тебя внимательно слушаю. И не только я.
- Пока что только ты. Что намерен делать дальше?
- Утопить в болоте одного труса. А потом – наплевать.
- Интересно, это на вас так модификации влияют? – задумчиво спросил безопасник. – Или еще какие факторы? Ты еще в Альянс сдерни, в компанию к остальным перебежчикам.
- И как ты себе это представляешь? – не удержался от язвительного тона. Точно что пришел в себя... Ох, сейчас что-то будет.
- Ну, как обычно. Наглотаться наркоты, пока из ушей не полезет. А потом мчаться через линию фронта и слезно рассказывать о злюках-командирах.
- Знаешь, я ведь тебя за такие оскорбления могу вызвать на дуэль.
- Сиди, дуэлянт... – поморщился СБшник. – Навызывался уже.
- Тогда просто убить.
- Успокойся. Без тебя найдуться желающие... Всё, голова больше не беспокоит? Приступов бешенства и обещаний всех убить не предвидится?
- Нет.
- Отлично. Тогда начну с приятных новостей.
- А такие есть?
- Для тебя – найдутся. Сначала очень приятная новость... Твоя идиотская выходка не осталась незамеченной – слишком уж много свидетелей было. Одних десантников два отделения. Не без моего содействия, конечно.
- И?
- Твоя гниль болотная больше не командир флота.
- А кто? Главнокомандующий вооруженными силами?
- Точно. Силами целого крейсера, что сейчас полным ходом идет на передовую.
- Надеюсь, его поймают альянсовцы... И чего-нибудь с ним сделают. Желательно до того, как я его увижу.
- Опять за свое. – офицер тяжело вздохнул. – Еще одна фраза в этом стиле и я сдам тебя психотехам для опытов.
- А они немного посмотрят, что у меня в мозгах творится, и загремят в клинику.
- Полковник!
- Виноват.
- Теперь касательно твоих пилотов.
- Они выполняли мой приказ.
- Мне-то можешь не говорить. – безопасник усмехнулся, и продолжил: - С той пары, что вместе с тобой рвалась к мостику, сняты все обвинения.
- Это радует. – что он приготовил напоследок?
- По моим данным, еще четверо попали в плен.
- Это не радует.
- Зато они живы, - резонно заметил СБшник.
- Верно.
- И тебе не интересно, что касается тебя. Тяжелый случай.
- Вполне обычный. Сам сказал – мы на войне.
- Ну-ну. Так вот, с тебя обвинений никаких снимать не будут. Более того – ты исчезнешь в недрах СБ. Вместе со своими приятелями.
Вот и выяснилось, что приберегал куратор напоследок. Очень хорошо…
- Просто великолепно… А причину знать можно?
- Можно, если осторожно. Ты не запрашивал полные сводки с фронтов.
- А ты бы мне их дал?
- Да.
- Ну, значит они мне были не нужны.
- Зря.
- Может быть.
- Дело в том, что мы проигрываем войну. Еще год… Два… максимум три, и нас, как государства, не станет. Это прогноз моих аналитиков.
- Очень хорошая новость. Кто-нибудь, разбудите меня…
- Продолжай мечтать, - язвительно сказал куратор. – Так вот… Нам нужны пилоты для кое-каких щекотливых дел. Поэтому мы забираем вас вместе с машинами.
- Задания?
- Что прикажут – то и будете делать. Скажите спасибо, что не на каторгу и не к психотехам… будете летать и драться – это я гарантирую. Сейчас даже на нашем фронте нужны бойцы, поскольку диверсантов осталось мало и они далеко.
- Готов поспорить, что мы будем сопровождать лоханки с ними куда-то к линии фронта.
- Не исключено.
- Хорошо…
- Тогда готовься – скоро со своими ребятами будешь у психологов, а потом, если надо, и психотехов.
- Это зачем еще?
- Мне не нужны пилоты, у которых с головой не все в порядке, - отрезал СБшник. – Про устойчивость твоего психотипа я знаю. Вот только последние события наводят на мысль, что тебе давно пора мозги вправить.
- Благодарю, я не жалуюсь на сообразительность.
А ведь он действительно опасается, что что-то в психике надломилось. Потому и устроил весь этот спектакль – проверка на адекватность. Достучаться до сознания, разозлить… Профессионал с многолетним стажем. Этого у него не отнять.
- А твои жалобы, полковник, никого не волнуют.
- Спасибо, что напомнили мне, что я все еще в вооруженных силах.
- Эт завсегда пожалуйста. На случай, если ты забудешь, у нас есть специальная команда напоминателей… Они еще патрулями ходят…
- Все-все, я понял… Что еще из «хороших» новостей?
- С чего ты взял, что у меня есть еще новости?
- Хватит. Ты сам меня учил всем штучкам…
- Ага… Ты сенс, я сенс… а вместе мы – кандидаты на поход к психотехникам. – безопасник помрачнел и бросил: - Твоя планета находится в списке потенциальных целей следующего удара…
- Это точно?
- Да.
- Великолепно… Просто великолепно… будем надеяться, что до того дня, когда… А, что тут говорить…
- Если тебе станет легче – на ней нет военных объектов.
- Спасибо, мне стало намного легче… Теперь я знаю, что их бомбить не будут – всего лишь депортируют в какую-нибудь глушь.
- Не факт.
- Что еще я пропустил?
- Узнаешь, когда выйдешь. Я дам полный доступ к информации…
- Благодарю.
- Идем, полковник…
- Слушаюсь, генерал.

16:26 

Кэсс: экстремальный туризм

Снег. Снег, снег, снег. Лед. Лед, лед, лед. Скалы. Снег. Лед. Левую ногу вверх, на уступ. Правую руку вверх, на другой. Правую ногу вверх, на выступ. Левую руку вверх – промахнулась, пробую еще раз. Снег сверху. Снег снизу. Лед слева, лед справа. За спиной – прозрачная лазурная бездна. Вверху горы, внизу горы. Правую руку вверх, левую ногу вверх...
И так – четыре часа подряд.
Наконец – привал, маленькая заснеженная и обледенелая (а как же иначе?) площадка. Сижу на краю – нет сил подняться и пересесть подальше. Взгляд упирается в снег. Если поднять глаза, то увидишь небо, скалы и снег.
Снег, снег, снег.
Холод. Ободраны в кровь руки, потому что перчатки периодически сваливаются, и надевать их некогда, так и лезешь еще минут десять-двадцать с голой рукой. Ноют и не могут расслабиться натруженные на подъемах мышцы. И – снег, везде этот клятый снег. В рукавах, в манжетах, в отворотах брюк, за воротником, в карманах, в капюшоне и на лице.
Зимний горный туризм. Легонькая трасса, для основной команды – разминочная.
Рюкзак весом в две трети моего собственного – снаряга, продукты, запасные шмотки, еще какое-то добро всей команды. Четырехчасовой подъем, отдых, двухчасовой, обед, четырехчасовой подъем, ужин, сон. Завтрак, подъем.
В момент тупого отчаяния, в долгожданные полчаса, когда никуда не нужно лезть – в расписании это называется отдыхом – хочется только сидеть, уставившись себе в колени, растирать руки и думать о том, что впереди еще шесть часов такого вот приятного времяпровождения.
- Смотри, как красиво! – говорит, подходя сзади, Джарет.
Поднимаю глаза, смотрю, куда показывает.
На горы.
На проклятые, покрытые ненавистным снегом, омерзительные горы!
- Где?
- Что «где»?
- Красиво где?
- Вот... – и показывает рукой на горы, удивляется, пожимает плечами. Уходит. И слава небу, что уходит, потому что хочется подняться (а силы ради такого развлечения найдутся) и, взяв крепко за грудки, спросить «Это твой приятный и полезный вид спорта? Это легонькая трасса? Это хороший отдых? Ради этого я поссорилась с Роем так, что не знаю теперь, имеет ли мне смысл возвращаться домой?»
Горы, наверное, красивые. В голографических заставках окон или на снимках – самое им место. Приятные картинки. Живьем – спасибо большое, заберите, пожалуйста.
А назад поворачивать уже поздно. Точка, от которой можно было самостоятельно вернуться пешком, пройдена трое суток назад. Вызывать флаер спасателей? Стыдно, неловко – без причин, просто по усталости... Нельзя. Нужно дойти, вытерпеть еще полторы декады. Говорят, после перевала будет легче – спускаться все же. И привыкну, обещают.
За пол-декады, правда, не привыкла. Видимо, адаптивность нарушена.
Радость одна – Джарет, белобрысая, сияющая до ушей радость, смеющаяся каждой шутке каждого из команды, искренняя и наивная. Джарет, который постоянно где-то рядом, слышен его голос, и, раздавая еду, он сажает меня рядом с собой и бдительно следит, чтобы съела до конца, всю порцию с выверенной по нормативам калорийностью, и это так смешно и трогательно, что можно и мутно-розовый бульон выпить до конца. А еще вечером можно просидеть половину часа у обогревателя, поболтать.
И сердце привычным образом ухается в пятки, когда протягивает руку «дай-ка я тебя от снега отряхну!» и лупит перчаткой по рукам, по ушам, скорее, хулиганя, чем действительно что-то стряхивая. Сердце ухается в пятки и возвращается обратно, но не немеет во рту язык, и руки не делаются ватными, как там, внизу.
Немеют только мышцы в плечах и голенях, немеют, а потом отогреваются и начинают болеть так, что кажется – судорога, потом боль уходит, и остается ноющее напряжение. Заснуть невозможно – ворочаюсь в спальном мешке с боку на бок, и в каждой позе – неуютно, неудобно, больно. Холодно. Хотя в палатке тепло. А чем дольше лежишь, тем сильнее кажется, что не заснешь никогда. Можно считать про себя, можно петь про себя, можно слушать музыку – толку-то, сон не приходит. Тогда проще тихонько встать и выйти к обогревателю, имитирующему костер.
- Что ты тут сидишь, все уже спят давно! Завтра будешь никакая!
- Холодно, заснуть не могу.
- В палатке холодно?!
- Ну, мышцы болят... устала слишком. Не могу согреться...
- Пойдем, ко мне в спальник залезешь.
А вот теперь, пожалуй, можно и спать идти – уж согрелась, так согрелась. Жаркой волной прокатился по телу испуг. Нужно решить – согласиться (сотня аргументов «за», только один «против» - зато какой весомый), или отказаться (непременно нужно отказаться, но до чего же не хочется, невозможно). Согласиться – словно в бездну сигануть, словно с обрыва сорваться, в нежную неизвестность, в ласковую, желанную опасность. Отказаться – остаться хорошей правильной девочкой, верной и преданной... и ненавидеть себя за это.
И в чем проблема, собственно? В том, чтобы заснуть нормальным здоровым сном рядом с другим туристом? Заснуть, между прочим, а не чем-то еще заниматься. В спальнике оно неудобно, между прочим. Практически – нереально. И никто ни о чем подобном не думает, правда? Особенно – я.
Простое дружеское предложение. По разряду заботы о новичках. А лишние мысли – отставить.
- Пойдем. А мы поместимся?
- Спальник большой, а ты – нет, - смеется.
Поместились, разумеется – с такими усилиями, что теперь, кажется, и дышать по команде. Впрочем, через десять минут выясняется, что места вполне хватает обоим, хотя и притиснуты друг к другу впритирку. Но если, лежа на боку, положить голову Джарету на плечо, а он опустит руку тебе на грудь, то получается тепло, уютно и удобно.
Первые несколько минут.
Потому что шею щекочет тепло дыхания, потому что расслабленные пальцы лежат на груди ровно так, что ни туда, ни сюда – и не ласка, и не то, что можно игнорировать. А пальцы просто лежат, и тот, кому они принадлежат, кажется, уже заснул. И мучительно тяжело, практически невозможно, но нужно сделать кое-что: положить свою ладонь поверх, и чуть прижать ей чужую. Стараясь дышать и двигаться так, словно сплю, словно – во сне, ну просто захотелось же замерзшие руки обогреть. Бывает...
Перед глазами – цветные пятна, и сознание уплывает куда-то за горный перевал, потому что его ладонь уже сама чуть, едва заметно надавливает, скользит немного вниз, возвращается – уже кончиками пальцев проводя по контуру груди.
Медленные, мягкие движения, неторопливая полусонная игра. Нельзя двигаться, и дышать нужно размеренно, ничего нельзя – только чуть посильнее прижаться лопатками, только убрать чуть в сторону локоть, пропуская плавно двигающуюся по плотной ткани свитера ладонь. И чувствовать на шее за ухом – не прикосновение даже, дыхание, а потом легко, почти незаметно (ага, только словно током бьет) губы касаются уха и тут же отодвигаются вновь.
Вот так и сходят с ума – от беспомощности, от желания, от страха. Потому что представляю – а вдруг сейчас вылезет из спальника, из палатки, и за руку вытащит, куда-нибудь, где никого не разбудим и никому не помешаем. Я пойду, даже не задумаюсь, и буду умирать от радости... а потом наступит утро. Утро возвращения. Аэровокзал. И придется выбирать – пойти за Джаретом или пойти навстречу Рою.
И куда бы не пошла – радости не будет.
Ни любви, ни верности, пребывание рядом телом, а не сердцем - но без терпкого вкуса предательства; или любовь и верность, и крыло к крылу всю жизнь, но - на предательстве, на обмане – хорошенький выбор...
«Сколько лет я тебя знаю, Джарет?» - хочется спросить. Столько люди в зонах экологических катастроф не живут, право слово. С тебя все началось – первый шаг в этой стране, и хорошо бы, если бы тобой и кончилось. Да только вряд ли. Без шансов. Сколько лет этой надежной дружбы с лишними и нездравыми элементами эротики? Зачем все это? Поставить бы точку. Да только сил нет - ее ставить.
У обоих нет, как показывает практика.
Практика – это рука, двигающаяся по телу, скромно, по одежде, но – круги перед глазами, и дышать приходится носом, тихо-тихо, на четверть легких, потому что иначе – вздох-стон захлебнется всхлипом, громко, слишком громко, в той же палатке спят еще четверо. Проснутся.
Как заснули, когда – не вспомнить утром, только искры от счастья из глаз сыплются. И пусть по спине синяки, и ощущение – как из-под пресса, затолкал локтями и утром вообще едва не придавил совсем. Но до этого – было же, было: переплетенные пальцы, упругие касания, вычерченные под грудью иероглифы.
И легче подъемы, и снег не так раздражает – знаю, зачем это, знаю, за что плачу. Нужно просто дождаться ночи.
Дни – страшные, как мои сны. Самый большой кошмар – в комбинезоне вылетит батарейка, и придется сушить его как в древние времена – над обогревателем. И надевать с утра полусырой. Батарейка вылетела у одного парня, ему нашли запасной комбез, но еще одного нет. Значит, у меня непременно вылетит.
Вывихнутая, но вовремя вправленная рука к вечеру перестает болеть, но второго впечатления класса «люкс» не хочется – поболталась на одной руке над пропастью, начисто забыв про пояс-антиграв, и что его нужно было другой рукой включить. Пока пальцами показали, пока за воротник зацепили – сустав высказал свое мнение о таком времяпровождении.
А дальше-то все веселее, ночь вторая, рука – под свитером, теплые, нежные пальцы, жесткое ребро ладони. Не развернуться лицом к лицу, но и не нужно – чувствую всей спиной, прижаты друг к другу слишком тесно, а на голой коже – горячая ладонь, движется от впадинки между ключицами до бедер, задерживается на груди, останавливается. Все, что может быть в этой общей палатке – но как же это хорошо.
Прикусываю рукав свитера, прикрываю глаза, лежу молча и не двигаясь почти, только иногда рука ложится на руку. Слова запрещены – нужна тишина, дыхание под контролем, только эмоции скачут, шальные, как камни, срывающиеся с обрыва. И счастье – небо, сколько счастья может быть от таких простых и невинных почти ласк.
Дни кажутся радостными, и ничто не может выбить из состояния бесконечного счастья.
- Пойди сделай суп, - говорит капитан группы. – Там у меня в сумке белая банка, разведи ее.
Серо-желтый порошок сыпется, как нарисовано на этикетке, в кипяток, согретый на мини-печке. Вода мутнеет, но не загустевает. Может, еще подсыпать? Пожалуй. А то эту воду супом никак не назовешь. И еще подсыпать. Кажется, банка кончилась, но это еще далеко не суп.
Нужно налить пробу в стаканчик и отнести капитану.
- Что это??? – он ошалело смотрит на серый бульон в стакане. – Ты сколько туда насыпала?
- Э.. ну, я сыпала, чтобы вышел суп.
- О-оооо, - стонет капитан, а потом начинает через смех объяснять. – Это витамин-энергетический бульон, супом его только называют. Вот здесь, в этом стаканчике – ну, всей группе на сутки хватит. Понимаешь? Нужно было сыпать чуть-чуть?
- А почему у вас на банке не написано, сколько?
- Зачем, все и так знают норму...
- Ну, вот не все, - фыркаю, краснею, и все же смеюсь. – Это фатально?
- Да вовсе нет, запас есть.
- Ну и славно.
Ничего, кроме смеха, эта ситуация не вызвала – а декаду назад сгорела бы со стыда, не знала, куда себя деть. А сейчас – словно все комплексы вылечил кто-то заботливый и опытный.
Третья ночь – все как-то иначе, и куда больше страшно, и ярче, хотя куда уже, кажется, ярче-то, и так страшно не выдержать, на краю обрыва не удержаться, шарахнуться вниз, чтобы уже ничего и никогда не было, потому что лучше этого – ничего быть не может.
Нажимает на плечо, поворачивая на спину, а развернуться особо и негде, поэтому наваливается сверху и сбоку – тяжело, почти больно. Плечо вдавлено в твердое дно палатки, но не до плеча. Одна рука тянет застежку свитера, другая – под затылком. Лица в кромешной тьме не видно, но, кажется, губы плотно сжаты, и в движениях у него – какая-то чужая, незнакомая резкость. Отворачиваю лицо, подставляя ухо под губы – но ладонь под затылком сжимается в кулак, захватывает волосы и тянет, заставляя повернуться. Пальцы больно и резко стискивают грудь.
Оказывается, он может и так.
Мыслей нет, ничего нет – одно буйство эмоций, счастье и желание покориться, прогнуться под эти руки, под эту силу. Только бы – не останавливался, только бы не ослаблял хватку.
Не останавливается – опускает голову, целует в губы. Жестко, властно - господин и хозяин.
Н-да, отмечает вяло трепыхающееся сознание, это вам не поцелуйчики при луне в саду. Это что-то совсем другое, важное. Страшно, на самом деле. Слишком много в этом – вопроса, а есть ли у меня ответ?
Кажется, есть. Кажется, не нужно больше колебаться и выбирать. Нужно просто пойти за Джаретом в помещении аэровокзала. Отвернувшись, прикрыв глаза темными очками, и старательно не видя ничего и никого, кроме широкой спины и серебристо-белого затылка.
И тогда все будет хорошо, раз и навсегда.
- Джарет, зараза, - голос проснувшегося капитана группы – словно ведро ледяной воды на голову. – У тебя же палатка есть, поставь и делай, что угодно.
Все-таки разбудили. Либо шумом – дыханием, шелестом рукавов о ткань, либо эмоциями.
- А зачем? – бодро и весело спрашивает Джарет.
Это уже не ведро ледяной воды, это целый танкер ее.
Отодвинуться, хотя это и невозможно почти, отползти на все те миллиметры, которые позволяет спальный мешок, сжаться в комочек, прикрыть глаза – и не дышать. Дышать слишком больно.
Отодвинуться, оборвать все связи, пронести вокруг себя обиду, как силовое поле комбинезона – не позволяя приблизиться к себе, промолчать всю декаду до окончания веселой горной прогулки.
Не интересоваться подоплекой поступка, даже не задумываясь, взять всю вину на себя – дура навязчивая, никакого уважения к себе – вот и относятся к тебе так, как заслужила. И, между прочим, не первый раз. Мало тебе было балкона? Мало? Получай, что заслужила. Иного – не будет. Зачем?
Снег, лед, горы. Горы, лед, снег. Впереди – далеко – серо-зеленый с красными форами комбинезон Джарета. Левую руку вверх, правую ногу на уступ, левую ногу на другой...
Экстремальный туризм.

14:27 

Кэсс: ночной разговор

так быть не может - и не будет, но все же - сном, серебряным песком, насыпанным в глаза, температурным бредом представляется порой: я вздрогну, задержав над клавишами руки, поведу лопатками, почувствовав взгляд, и кожей над "портняжным" позвонком определю, кто смотрит мне в спину.
обернусь через плечо, не позволяя ни бровям приподняться, ни зубам прижать губу.
улыбнусь.
- здравствуй, - скажу я.
здравствуй, скажу я, здравствуй, зачем ты здесь, зачем пришел, уходи, я не хочу видеть тебя, я не хочу знать о тебе, если уж не могу не помнить и не вспоминать. ты мне не нужен, неинтересен ты мне, знаю я тебя, знаю наизусть - давно, давно, слишком давно. до предугадывания безошибочного, до щекотки в пальцах от оплетающих их нитей, протянутых к марионетке-тебе, до знания, каким словом, взглядом, жестом убить - и каким возродить к жизни; и противно мне от этого, ах, если бы ты знал, как противно мне именно от этого!
взгляд был - снизу, и было хорошо; взгляд был - по прямой, и было не очень-то хорошо, но терпимо еще; а потом я почувствовала, что смотрю на тебя сверху вниз; и взгляд этот, знаешь, лег мне на плечи неподъемным грузом. именно это - все остальное стерпеть можно было бы, право слово...
так не должно было быть, ты на неимоверное количество лет выбил почву у меня из-под ног; словно сместился центр вселенной, и навигационные приборы отказались вдруг работать. эгоистично, может быть, звучит - мне все кажется, ты должен был держаться, не только себе, но и мне должен; держаться или уйти. я не могла быть тебе опорой, и как ни старалась - не вышло; а ты ведь помнишь, я старалась, о, как я старалась; теряя здравый смысл и здоровье в желании суметь сделать все. поддержать и успокоить, быть всегда начеку и готовой ко всему, быть сильной, верной и надежной - опорой, опорой.. а хотелось мне быть - не опорой, а опирающейся, не помогать, а принимать помощь. наивно и нелепо? да пусть, говори, что хочешь. я хотела - этого.
- хочешь чаю?
нет, не все остальное, на самом деле - еще кое-что не прощу никогда, никогда не могла простить, только старалась не думать, не ощущать, выморозить в себе это странное, глупое, детское такое чувство преданности отцом. отец, кстати, меня никогда не предавал. а вот ты... "жертва инцеста", посмеялся недавно надо мной Э.. впрочем, совершенно неважно, кто; важно, что получил за это немедленно и резко - потому что, на самом-то деле, был прав, но есть та правда, которую лучше не произносить вслух. нельзя ее произносить вслух, она становится бактериологическим оружием - беспощадная и безразличная, проникает в кровь и отравляет ее. хотя о том же мне много раньше психолог говорил; чуть корректнее, правда, но смысл, смысл...
а ты, наверное, любил меня; верю, и верила всегда, да и как там не верить - в голосе и в дыхании, в пальцах, ложащихся на запястье было искренне так, и нежно временами, бережно и тепло... и вот именно этого-то я тебе простить не могу; что при всей своей нереальной наблюдательности, при чувствительности оголенного нерва - не видел, не понимал, не хотел чувствовать; сказочку создавал на почти пустом месте - слепую и глухую сказку, не похожую ничем на жизнь. видишь, в какие узлы иногда завязывается веревка жизни? не прощу за то, что любил. смешно, правда?
кто, когда научил тебя предавать бездействием, уходом? кто, когда обманул тебя, сказав, что недеяние не есть осознанное предательство? ты знаешь, о чем я говорю - и не смей возражать о боли; боли-то у нас было поровну: твои подчиненные, мои товарищи. твои бывшие подчиненные, мои бывшие товарищи. поровну; да только ты ушел в отставку, оставив их, еще давно, когда нам и присниться не могла Последняя война. а значит - и этих ты не уберег; как всегда... только и не пытался - в этом случае; сказал - "я не могу, прости". конечно же, я простила - а они простили, как ты думаешь? наверное, простили. перед лицом вечной ночи пространства до обид ли...
- черный или зеленый?
как-то мы не выучились за все годы идти в ногу, танцевать под одну музыку, двигаться в едином ритме, вот досада; и я шла - только вверх и в гору, вперед и вверх, как научили, и по-другому не хотела и не умела просто. от запуганной девочки, шарахающейся от каждой протянутой ладони - до отточенной улыбкой бьющего наотмашь по камерам официального лица; и дальше - до разогнувшейся пружины в груди, до собственного ощущения свободы и права быть счастливой. а ты? вечный харизматик, вечный лидер, умница и руководитель от рождения, умеющий сказать и сделать; чем ты оказался в конце концов? тенью, смутной тенью, не знающей, на каком она свете. спиртное - бутылками, потом стимулятор поутру, и вперед, монотонно, автоматически выполнять что-то, не думая зачем, почему, для кого. лишь бы оставили в покое, лишь бы досидеть до конца дня и вернуться домой, к новой бутылке.
я хвастаюсь? да нет - удивляюсь: твой старт был куда выше и лучше, и у тебя было все - так куда же ты это дел, на что растратил? на больную совесть? на нелепые проекты сделать все так, чтобы все, абсолютно все были счастливы? чтобы во все раскрытые рты насыпать горсть сладкой каши?
- с сахаром?
а было время, когда я восхищалась тобой, когда сердце замирало - я протягивала руку, чтобы убрать травинку из твоих волос, и губы кололо миллионом мелких иголочек, и дыхание замирало, прячась в груди и не желая вылетать наружу; и я радовалась, что очки темные - в пол-лица, не видно глаз. а было время, когда я искренне верила, что смогу тебе помочь, что обязана, не могу не помочь, что смысл всей моей нелепой такой жизни в одном - помочь тебе пройти по своему пути.
и ради этого можно было закрывать глаза и впускать тебя в себя, радоваться твоей радостью, касаться кончиками пальцев твоей улыбки, вдруг ставшей легкой и свободной... было время. больше не будет.
ах, командир ты мой прекрасный, многоопытный - знаешь ли, многое я поняла, уже расставшись с тобой навсегда. например то, что мы, глупые дети, которых тебе приходилось нянчить, вместо того, чтобы командовать, почитали за несомненное достоинство - ты никогда не прессовал нас и другим не позволял, оберегал тщательно, отбирал самых перспективных и старался сделать из них людей - обратно, после того, как психотехники всеми силами старались людей в нас убить - что не достоинство это; и гордиться тут нечем, а только по рукам бить за эти игры. нас, однажды искалечив и сделав уродами, физическими и моральными инвалидами, старались хотя бы от лишней боли оградить; от совести, жалости, ответственности, прочих "ненужных" эмоций. а что делал ты? пытался отменить эту обработку, выдавал каждому зацепку, по которой можно было сказать о себе "я - живой!". сколько таких мифов ты вырастил, заботливо лелея первые ростки? ты хотел, чтобы мы были людьми - после того, как по открытой тобой же методике в нас людей убили... зачем? о ком ты думал? о нашем благе? болото, как бы не так - о своем, о своей совести. совесть свою ты пытался заткнуть; мифы о человечности, диссидентские песенки, вольнодумные беседы - да лучше бы ты был тупым автоматом, делающим из подчиненных тупых автоматов; автоматам не больно. потому что потом, когда приходило особо грязное задание, ты не садился в машину сам и не вел никого за собой - ты, как и положено, передавал приказ. и выполняли его твои полуживые игрушки - и ломались, конечно. как не ломались бы, не позволяй ты всего этого вольнодумства, песенок и сказок... мне есть кого не прощать тебе - хотя бы одно имя; имя, которым можно хлестнуть по лицу наотмашь. твоя вина, от начала и до конца - твоя вина. и не говори, что для него-то все кончилось лучше всех - ты на это рассчитывать не мог. игрок, жалеющий пешек и проигрывающий партию, родитель, жалеющий ударить по рукам ребенка, лезущего в розетку - никогда не думал о себе так?
ладно, что там перебирать старые обиды - что это теперь исправит, что вернет. нам друг друга не простить - уже никогда, и рядом спина к спине не стать нигде, ни при каких обстоятельствах. вспомнить ли хорошее, то, чего было - много, навалом, счастья горой; счастья с легким привкусом анальгетика, счастья, которое пьют онемевшими от заморозки губами...
- держи, осторожно - горячий!
бессмысленны мои слова, правда? призракам в лицо и вслед говорить - одно и то же; нет разницы, как далеко соседний берег - всего лишь шаг или пять миллионов лет... голос летит - времени и пространства не зная, не находя - да и не пытаясь найти; ночная выдумка, случайная иллюзия - несостоявшийся разговор, которому никогда не быть. паутина упреков и оправданий, обид и нежности; плотный клубок бывшего, отболевшего почти - и все же оставшегося. шрамом на губе, уплотнением, заметным лишь если языком провести с нажимом, невидным постороннему глазу. шрам на губе, шрам на памяти, неизбежность не-прощения и не-забвения...
- уже уходишь? ну, до встречи.

21:03 

Кэсс: фронтиры - песня

...поздняя ночь на грани рассвета. почти тихо; только где-то вдалеке не на полную мощность работающее звукопоглощающее поле пропускает чей-то крик. но привычный к крику боли - как изрезанные руки перестают воспринимать очередной впивающийся осколок - слух привычно отсекает его, и даже не колет в сердце - устала, сил нет откликаться на каждый стон.
тридцать тысяч раненых пленных в палаточном полевом госпитале - и легких из них не больше тысячи, и на добрую половину не действуют гипноизлучатели, и на половину из них не действуют самые мощные анальгетики. вот так и стоит госпиталь, вибрирующий от стона, от крика - до кровавого кашля, до швов на прокушенных губах, до собственной глухоты. мальчики, девочки, девочек, впрочем, меньше - наскоро проштампованные модификациями, отторгающимися на третью неделю... да и кто рассчитывал, что они проживут три недели? мясо для танков, живой щит. дети - редкому больше двадцати пяти. распахнутые глаза, сведенные судорогой пальцы...
но сейчас не до того - скоро утро, и, может быть, в своей палатке удастся включить поле на максимум, если только генератор не сдохнет, не сядет аккумулятор, и поспать хотя бы пару часов в тишине.
а на небе - красота редкостная, огромные яркие звезды, крупные, близкие... кажется, можно ладонью погладить светящиеся шарики.
...и семь из звезд отливают радужным, и мечутся по небу, окруженные мерцающими вспышками, пять догоняют, оттесняют две к неподвижно застывшей матовой лампочке планеты.
небо ясное, бои в нашей системе?!
вместо сна и отдыха - в палатку связи, пальцы лихорадочно, промахиваясь, все же вбивают в панель код связи с орбитальной базой, да какой там базой. подбитый крейсер висит на орбите, чинит какой-то привод, и попутно прикрывает несчастный не нужный никому госпиталь.
- что это у нас такое прекрасное в небе-то творится? - улыбаться, улыбаться, и чтоб голос не дрожал, а руки можно и за спину спрятать.
- а это у нас бои идут в системе... - улыбается связист.
- а мы?!
- а вам назначена трехчасовая готовность к эвакуации.
- вы там все с ума посходили?! у нас тридцать тысяч и человек пятьсот персонала! какая трехчасовая! это же гос-пи-таль!
- и что я могу сделать? - пожимает плечами связист. - если наши их из системы не вытеснят, будем уходить. мы сообщим перед посадкой...
ну да, поспала-отдохнула.
небо ясное, да это же нереально - и на крейсер все раненые не поместятся, да и треть нетранспортабельна...
- Мэирэл, ты представляешь...
Мэирэл не отвечает, Мэирэл только кивает и опрокидывает очередной стакан - голубоватые фосфоресцирующие в темноте капли скользят по прозрачному пластику, сбегают к губам. судя по тому, что бутылка опустошена на три четверти, Мэирэл уже с полчаса все представляет, и дала соответствующие распоряжения, а теперь запивает впечатления от столь приятного известия. и делается поначалу странно, словно в дурном липком сне - она, женщина строгих манер и правил, этакий эталон для остальных, и хлещет - вот так, стаканами - горлодеровку, которую разве что имперские десантники пили, не разбавляя... и только потом вспоминаешь, что когда-то она была ВКСницей, что, в общем, не девочка, и, наверное, ей доводилось уже так пить. а может, и нет...
Мэирэл протягивает стакан, в который плеснула последнее. жидкость обжигает горло - до кашля... давно не пила уже ничего крепче ягодного вина. и пить-то бесполезно, по крайней мере, не это и не полстакана, и не сейчас. никакого эффекта, только даром потратила продукт.
глаза у Мэирэл трезвые, несчастные совершенно, но сухие - какие уж тут слезы, тут не до слез. и не до разговоров - а о чем говорить? накручивать друг друга? нет, лучше уйти, выйти в ночь, сесть там где-нибудь и следить, как шарахаются по небу радужные звездочки - уже пять, но одна из наших, кажется, теряет ход...
...а трава, уцелевшая после заливки площадки дефолиантами, вымахавшая кое-где почти по колено, щекочет руки, залезает под манжеты и колется. если растереть в руках травинку, то пахнет пряно, свежо и остро, но и запах этот не перебивает подступающую к горлу тошноту отчаяния, беспомощности и проклятого ожидания.
кажется, если перестать прикусывать губы, то взвоешь, и вой твой перекроет весь шум - безысходностью, бессилием, болью чужой и страхом своим, собственным. и - не сделаешь ничего, все распоряжения даны, все приготовления... а, бездна минус восемь, какие приготовления? составить расстрельный список из тех, кто транспортировку не перенесет? отобрать наиболее перспективных?
лица, лица, мальчики, девочки, молоденькие такие, беспомощные, и жить все хотят - пусть инвалидами, пусть придется терпеть не день, не месяц - лишь бы жить. в плену, в чужой стране, пораженным в правах, изуродованным штамповкой - жить, жить, жить... и кому отказать в этом праве? кому перечеркнуть медицинскую карту красным маркером - "на эвтаназию"? кому, и у кого поднимется рука?
а придется, судя по тому, что звездочек осталось четыре, и три из них - чужие. чужие, бывшие свои, совсем свои вот этим мальчикам и девочкам, стонущим по палаткам, да только никто не станет забирать их и лечить, на госпиталь сбросят бомбу, и этим вся помощь ограничится. побывавшие в плену никому не нужны.
ох, больно-то как - прокусила себе до крови запястье. не нужно так, никому и ничему этим не поможешь.
шаги за спиной - кого еще несет, в пропасть всех, в пропасть, по делу свяжутся по браслету, а вот утешителей и советчиков сейчас - ох, как не хочется; ссорой дело кончится, чую спиной, крыльями оборванными, но все еще болящими фантомной болью чую.
психолог альянсовский, вот еще его только не хватало.
симпатичный, конечно, парень - когда наорешь на него, когда вколотишь в лохматую лопоухую (девичья мечта) башку прописные истины - "это не ваши граждане! это не воспитанные у вас! это подростки!!!", когда объяснишь, что половина его методов, рассчитанных на совсем других пациентов, работать не будет, и нужны другие...ох, да какие там методы?! ладонь на лоб положить, за руку взять, прошептать на ухо на родном для пациента языке "все будет хорошо, обещаю", на другого прикрикнуть "как себя ведешь, солдат?!", третьей просто волосы взлохматить, по щеке потрепать - "терпи, девочка, недолго еще"... вот и все методы. да только на всех приемной матерью не станешь, не нажалеешься - не жалости не хватит, времени.
психолог - как его там зовут? не помню... кажется, и не интересовалась ни разу, Альянсовский Психолог, да и все тут - заглядывает в глаза, щурится, настораживается.
- что вы принимали?
вести с орбиты я принимала, хочется ответить, да очередную смену в госпитале - очередную бесконечную смену, с перерывом на пару часов сна, да и не каждые сутки. ничего больше - вот эту вот боль, эту вину перед каждым, кому помочь не можешь, потому что наркотики не действуют, гипноизлучатели не берут, и каждый третий, каждый третий - по живому, на живую, операции...
- ничего. полстакана спиртного.
профессионал все-таки - не отшарахнулся, не обиделся, но и с сочувствием не полез, беседу завел какую-то пустоватую. ничего, хоть время провести поможет.
слово за слово, болтовня сыпется, как мелкий бисер в горсти, пустая, бессмысленная почти, ненужная, не утешающая и расслабиться не позволяющая, и вдруг встает резко, кивает:
- подождите пару минут, хорошо? - не спрашивает, утверждает.
и возвращается с чем-то большим и темным в руках. молча отдает, уходит.
гитара.
ох, да что же с ней делать? в школе второй ступени играла, потом в курьерах еще немного баловалась, слух есть, голоса немножко тоже - да на кой мне этот инструмент, что с ним делать? по голове кого-то двинуть? разломать со злости?
да только руки сами ложатся на струны, проверяют строй, щелкают по сенсору - пониже, пониже; и не спросишь уже вслед "как узнал? как угадал?"... профессионал. первый аккорд неудачный, второй - руки давно отвыкли, и сразу ноет кисть в сгибе, и тянет в ладони сухожилие, непривычно все же...
... в горле першит, и страшно даже выдохнуть, и слова на язык просятся, путаются, слишком много слов, слишком много хочется сказать сразу, надо же, как давно в руки не брала, и почему же, что мешало-то? плакать стихами, мелодиями ведь куда легче себя заставить, ком в горле не застревает. аккорд, еще аккорд, вот так - тоненькая ниточка мелодии, сплетается потихоньку. слово, еще слово - что-то получается, только страшно немного, кажется, сейчас дрогнут пальцы, и криком оборвется строка, и нельзя так... суше, четче, бесстрастней - пусть не слова говорят, не голос дрожит, пусть мелодия все расскажет.
как положено по канону - без повторяющихся ритмических ходов, без четкого размера, без рифмы, не солдатскую же маршевую сочиняем... а вот эту строку убрать, слишком откровенно и слишком личное, а вот это, напротив, хорошо. вот, готово. песня. сама себе не верю...

я вернулась к тебе, моя родина,
убивающая детей на взлете -
что же ты не рада мне,
что ж не встретишь чашей воды?
родина моя, родина - нет у меня другой...
...переломлен мой клинок.
я вернулась к тебе, моя родина,
позабывшая о праве и чести,
что же молчат твои диспетчеры,
что же не дадут коридор?
родина моя, родина - я не забыла тебя...
...имя мое под запретом.
я вернулась к тебе, моя родина,
утопающая в крови лучших из лучших,
что же ты разучилась плакать?
что же ты отводишь взгляд?
родина моя, родина - обернись...
... разрешение от обетов дано мне.
я вернулась к тебе, моя родина,
выцвели твои флаги, и покрылось патиной серебро.
что ж никак не очнешься от сна,
что же ты все не сменишь курс?
родина моя, родина - безумная птица...
...путь мой тенью скрыт.
я вернулась к тебе, моя родина,
ставшая берегом океана смерти,
что же ты до сих пор пьешь эту воду?
что же никак жажду свою не утолишь?
родина моя, родина - я тебя не прощу...
...я буду служить тебе.

а имперцев из системы выбили, обошлось.

21:29 

Кэсс: число три: Эрран

Эрран - весьма распространенное мужское имя в обоих культурах, впрочем, в Альянсе произносили Эрэн, но сути дела и значения имени (крупный четвероногий хищник, ближайший аналог - волк) это не меняло. имя это считалось традиционно мужским, женского аналога у него не было - волк считался воплощением мужественности и всех лучших качеств, присущих полу.
Эрраном звали моего старшего брата. как рассказать, каким он был? высокий широкоплечий парень, пошедший в кого-то из предков отца, с правильным, но широковатым и простоватым лицом, черноволосый и кареглазый, он едва ли привлек бы к себе внимание на людной улице - разве что за счет курсантской формы, которую носил с особым щегольством. но все же чем-то особым он не выделялся, хотя в детстве мне казалось, что мой брат - самый красивый из мужчин; отец в этом качестве как-то не рассматривался. не в этом было дело, не во внешности, не в том, что он был лучшим в школе и училище... но как сказать о том, почему он был лучшим старшим братом, которого можно себе представить? нас разделяло около восьми лет, но это ничему не мешало - едва я выросла из возраста детской и няниных забот, брат всегда был рядом со мной. во всех уличных играх мне находилось место, несмотря на то, что в компании брата были в основном ровесники. ребята вскоре привыкли, что вместе с их вожаком шляется мелкая сестренка, и относились ко мне бережно. а брат с удовольствием оставался со мной дома - и нам было чем заняться, мы сражались в военные симуляторы или таскали книги по стратегии из отцовского кабинета и изучали их вместе. брат объяснял мне непонятные термины и на пальцах разъяснял прочитанное. я не помню ни одной грубой шутки или насмешки, какого-то хулиганства в мой адрес, напротив, он часто брал на себя мои проделки и всячески покрывал меня перед родителями. отец обычно знал, кто на самом деле виноват, но делал вид, что верит Эррану. мы часто разговаривали - обо всем подряд, и в этом не было снисходительности старшего к младшей, я не чувствовала себя дурочкой в разговорах с ним. непонятное он объяснял так, как понимал сам. это не было признаком какого-то особенного отношения ко мне - он со всеми держался так. ровесники очень его уважали.
мы были очень близки. когда я перешла в школу второй ступени, Эрран уехал поступать в военное училище. в первом семестре курсантам разрешался один звонок в неделю - не более получаса, новобранцам не разрешали подолгу пользоваться ДС, и большую часть времени Эрран болтал именно со мной. на лето он непременно приезжал домой хотя бы на месяц, хотя приятели в это время вовсю пользовались статусом совершеннолетних и полагавшимся им как офицерам-курсантам бесплатным проездом, чтобы посетить Столицу и другие популярные планеты. нельзя сказать, что он был домашним мальчиком - как и остальные, он много времени проводил в школе и на улице, был завсегдатаем всех игр, которые устраивали дети городка, в том числе самых опасных, да и в любимую забаву, при которой нужно было по жребию задавать глупые вопросы офицерам полиции, рискуя получить взбучку от родителей, которым жаловались замученные полисмены тоже играл - и в свой черед удостаивался наказания. я, Эрран и отец - мы всегда прекрасно понимали друг друга, интересы и развлечения у нас были общими.
Эрран Ринто, командир эскадрильи Корпуса, был почти во всем противоположностью моему брату. утонченный интеллектуал из богемной семьи, каким-то странным капризом судьбы занесенный в армию и даже в элитное секретное подразделение, поэт и музыкант... ничего общего не было - он и выглядел по иному. среднего роста, стройный, хотя не казавшийся худым, какой-то очень легкий, словно всегда готовый взлететь без крыльев, скорее интересный, чем красивый - первое впечатление было скорее негативным. таких богемных красавчиков я недолюбливала. но - оказалось, что я неправа, он был совсем другим. его любили и уважали все, кто знал - тут было второе сходство с братом, но этим все и ограничивалось. уважали за песни и стихи, за смелость и терпение, с каким он относился к новичкам, за внутреннее достоинство, которое сквозило в каждом слове и жесте. Эрран-rain*, Эрран-птица - звали его, а птицей называли далеко не всякого, это прозвище нужно было заслужить.
он был прекрасным командиром, более того - он был одним из немногих, кто действительно дружил с Полковником. у них было много общего. но многолетняя дружба была разрушена тем же случаем, который сделал из Эррана ishe. я тогда почти не интересовалась происходящим в других эскадрильях, но суть дела была такова: Эрран получил приказ об уничтожении многолюдной планеты, отказался, Полковник надавил - другого выбора у него не было, достаточно было сделать поблажку одному, и с дисциплиной было бы покончено раз и навсегда. Эрран подчинился и выполнил приказ - но это было первой ступенькой на долгом пути вниз. Эррану вообще нечего было делать ни в армии, ни в Корпусе - он был слишком тонким и слишком живым.
когда мы сошлись близко, он уже был отъявленным диссидентом и дни его были сочтены - о чем знал он сам, и знал Полковник, но я не догадывалась. я с удивлением поняла, что влюблена в него за несколько лет до того - меня это удивило и испугало: во-первых, модификату вообще не полагалось испытывать подобных эмоций, во-вторых мое чувство было обречено на невзаимность, как думала я тогда. я никогда не считалась красивой - ростом с подростка, щуплая, с плоской грудью, слишком смуглой кожей и неправильным лицом; да и в интеллектуальном плане ничто не могло объединить нас - рядом с ним я была безграмотной девочкой-воякой, а Эрран даже учился в чем-то вроде Академии искусств, и путь летчика начал с должности испытателя. но - все оказалось иначе. нас на две декады по какой-то ошибке засунули на законсервированную базу на планет-форпосте, где ночью температура доходила до -100, да и днем высовываться наружу не рекомендовалось. в тесноте мы оказались лицом друг к другу - и что-то столкнуло нас.
он был много старше меня - и по годам, и по опыту, умнее и образованнее, но ни разу не дал понять этого, ни разу не рассердился на мою безграмотность или безоговорочную лояльность. мы не говорили ни о политике, ни об искусстве - он учил меня гадать по снежинкам, вытаскивал во двор, прикрытый куполом, смотреть, как встает солнце над заснеженными горами, пел что-то, что не пел остальным. за неполные две декады я поняла, что вросла в него, что у нас одна кровь на двоих.. но мы вернулись на основную базу-спутник, через декаду он отправился в очередной рейд - и не вернулся. мне сказали, что он погиб в бою. и еще многие годы мне казалось, что я умерла вместе с ним, лишилась всех чувств - я не подпускала к себе никого, исключением стал только Рин Эссох.
третий Эрран - точнее, Эрэн, но мне удобнее тот вариант имени, к которому я привыкла раньше, встретился мне уже в Альянсе. первая встреча была смешной - я сидела на подоконнике одной из рабочих комнат моего отдела конструкторского бюро, когда в помещение совершенно бесшумно вошел некий тип - я увидела его только боковым зрением, и, попытавшись вскочить, свалилась. незнакомый тип в форме СВБ подал мне руку, я встала и обнаружила, что ростом ему в лучшем случае по грудь - таких долговязых мужчин я еще не встречала, он был даже выше Полковника - но раза в полтора шире в плечах. грубый, нетерпимый, несдержанный хам - таково было мое первое впечатление, впрочем, его я не изменила до конца жизни, ибо грубым хамом он был всегда. глава СВБ Эрэн Сетх был человеком, развязавшим Последнюю войну, и с ним мне приходилось общаться слишком, на мой вкус, часто. в согласительной Комиссии и временном Правительстве он был нашим непосредственным начальником, дружил с Полковником, так что деваться от него было некуда. язвительный, всегда готовый сказать гадость, довести до истерики - нет, он мне не нравился, хотя умом я понимала, насколько верную политику он проводит, что я должна быть на его стороне... что ж, верна ему и нашему делу я была - а любви не было ни малейшей, и это было взаимно.
в Альянсе он считался классически красивым мужчиной - мне же так, помилуй небо, не казалось никогда. мне не нравились такие лица - широкоскулые, с крупным носом, резко очерченным подбородком и полными яркими губами, да и оттенок волос - черный с красным проблеском мне казался неестественным. сложен он был прекрасно, хотя под мешковатой одеждой заметить это было сложно, вдобавок Сетх слегка сутулился. лет ему было чуть побольше чем Полковнику - то есть, столько, сколько в принципе не живут, если ты не Император... мне было трудно воспринять его человеческим существом - скорее каким-то наказанием, ниспосланным судьбой.
я изменялась со временем - по привычкам, по вкусам и представлениям о правильном, и мы постепенно сближались, для этого потребовалось несколько сотен лет работы, фактически, бок о бок и пара авантюр, предпринятых совместно. в какой-то момент я начала считать его в числе близких друзей - привыкла постепенно к постоянному хамству и колкостям. он многое сделал для меня - все с той же грубоватой ухмылкой и едкими комментариями. двумя важным должностями - посла и консультанта по пропаганде на аннексированных территориях я обязана именно ему; он умел убедить, что у меня получится что-то, кажется, зная меня лучше меня самой. и - он ни разу не ошибся. потом была трагедия с его женой - и я неожиданно оказалась в числе тех немногих, кого он вообще подпускал к себе. нас объединяло не только пережитое вместе - но и боль потери. я знала, что это такое - когда теряешь человека, в которого врос, без которого не мыслишь себе жизни; я не могла утешить - но могла молчать рядом или пытаться отвлечь.
и много позже пришла любовь - неожиданно, нежданно, без единого к тому повода, не по моей воле... последняя в моей жизни и до самого ее конца. мы ушли почти одновременно - но я чуть раньше. он был огнем, металлом и ветром - огонь иногда обжигал, но чаще грел, и последние годы оказались согреты этим теплом. третий раз оказался счастливым...

* - читается раин

16:53 

Кэсс: Шеллар: заклятый друг

мы родились и выросли на одной планете, хотя вовсе не знали друг друга, ибо жили в разных городах, точнее, я в городе при гарнизоне, находившемся не так уж далеко от столицы (пара часов на машине), а Шеллар в столице. наши семьи не общались - для моей матери семейство, лет двадцать назад получившее наследственный титул, подходящим обществом считаться не могло, а у моего отца и отца Шеллара - он был видным ученым в сфере социологии - едва ли были общие темы для общения, они знали друг друга в лицо, а дети и вовсе не были знакомы.
потому мы встретились в училище, мгновенно узнав друг в друге земляков по акценту и загару. это была ненависть с первого взгляда, причем с одной стороны - мне заносчивый мальчишка из новопроизведенных во дворянство был интересен мало, и каких-то эмоций не вызывал. после первых попыток общения я забыла бы про него - но нас определили в одну группу, жили мы на одном этаже, а потому встречались по нескольку раз на дню. налаживанию отношений это не способствовало. Рэд Шеллар - представлялся он всегда по фамилии, гордясь ей, так его и стали звать даже приятели - был моим перманентным кошмаром, хотя, пожалуй, это слишком громко сказано, но досаждал он изрядно. дурацкие мальчишечьи шалости - вырвать из рук учебник или кристалл, нажать на кнопку выключения обучающей консоли или дернуть за нос, как в школе первой ступени - чередовались с более грубыми выходками. несколько раз он сбивал меня с ног или отвешивал увесистые оплеухи; это ни разу не оставалось безнаказанным - физически я была посильнее его, да и драться выучилась еще в школе на занятиях по военной подготовке куда лучше. в очередной раз отколошматив наглеца, я отряхивала руки и забывала о нем до следующей встречи. что рассчитывать на то, что после очередной драки он успокоится и сделает выводы, не приходилось - нужно было убить его, чтобы он перестал, а неприятностей мне не хотелось.
Шеллар очень гордился титулом, который получил его отец. в училище таких урожденных дворян первого поколения было не так уж и много, большинство старалось держаться в тени и добиваться уважения успехами в учебе и спорте - Шеллару же соображения на это не хватало. отец его написал некий сомнительный фундаментальный труд о наследовании социальных признаков, теория была признана основной и включена в программу обучения, но даже мы понимали, что теория, мягко говоря, глуповата - наследование интеллекта, благонадежности и прочих факторов казалось нам завиральной идеей. вот за эту заслугу он и получил титул - по сравнению с остальными, чьи родители сотнями поколений служили государству в армии, деяние папаши Шеллара смотрелось бледновато - но сыну так не казалось.
амбициозный, честолюбивый и тщеславный мальчик, он осознавал, что рядом со многими проигрывает во всем - в манерах, в воспитании, в уровне развития; но больше всего ему досаждало то, что своеобразного аскетического шика, присущего детям из семейств военной аристократии он не понимал и не умел хотя бы подражать ему. для него благородство и роскошь были связаны неразрывно - как для родов промышленников, а в училище такие были в меньшинстве. тем не менее, ему хотелось доказать всем, что он не то что не хуже - лучше. учился он великолепно, хотя это стоило ему большого напряжения - предметы, связанные с физической нагрузкой, а таких было много, давались ему плохо. были и проблемы с дисциплиной - вспыльчивый, порывистый и несдержанный, Шеллар не умел вовремя заткнуться с многозначительным видом, демонстрировавшим, что прав именно он, а не воспитатель или преподаватель. вступать в пререкания с сержантом, следившим за дисциплиной на этаже я считала моветоном - Шеллар же регулярно ввязывался в перепалки. я заказывала из дома книги, кристаллы с музыкой и травяной чай, к которому привыкла - Шеллар же самые последние популярные фильмы и мелкие предметы быта, дозволявшиеся нам - шикарное световое перо, навороченный браслет-коммуникатор и прочее; я обходилась тем минимумом, который выдавали всем - Шеллару вечно чего-то не хватало, быт училища казался ему слишком скудным.
по нашим ребячьим меркам я была не в пример более авторитетной и уважаемой в училище - на это играло и происхождение, и манеры, и все полученное мной воспитание; для Шеллара это было нестерпимым. почему именно меня он выбрал в объекты ненависти - я не знаю. может быть, играло роль то, что мы родились на одной планете и многие невольно сравнивали нас. и Шеллар этого сравнения не выдерживал.
смешно сейчас смотреть на все эти иерархические и статусные мелочи, которые так много определяли в те почти детские времена - но это было актуально для нас.
позже Шеллар признался, в чем было дело - я с высокомерием девочки из очень хорошей семьи игнорировала его до тех пор, пока он не перегибал палку, а ему хотелось внимания,признания, может быть, даже дружбы. мне же все это было непонятно и неинтересно, я ни разу не взяла на себя труд подумать, в чем же дело. он нападал - я давала сдачи, и этим общение ограничивалось. даже скандал с его заступничеством ничего не изменил - я поблагодарила его, но и только, и впредь не замечала.
после выпуска из училища жизнь развела нас, как мне казалось, навсегда; но в Корпусе я увидела его едва ли не в первый день - уже в качестве командира звена. Шеллар уставился на меня, как на призрак из прошлого - я тоже. тем, что он был старше по званию - несмотря на то, что мы были ровесниками! несмотря на разницу в происхождении! - меня задело, хотя я и постаралась не показать виду. триумф Шеллара продлился недолго - скоро мы сравнялись в звании, и до конца службы уже были на равных; впрочем, оставалось состязание по результативности действй. однако, очень долго мы по молчаливой договоренности игнорировали друг друга, ревностно следя за успехами соперника.
на мой вкус, Шеллар был худшим из командиров. нет, в его эскадрилье всегда была безупречная дисциплина, и результатов они добивались прекрасных. но "попасть в эскадрилью Шеллара" означало остаться там навсегда - за несколько лет он переделывал любого новичка в послушный автомат, ограниченый в наборе реакций. так ему было удобнее, по-другому командовать Шеллар не умел. даже из весьма предсказуемого молодого модификата он делал полного робота - но зато проблем с дисциплиной не возникало. его ребят всегда можно было узнать по зажатости и манере всегда искать взглядом командира. он не руководил - он дергал за ниточки, и куклы подчинялись во всем.
столкнул близко нас шокирующий и дикий по меркам Корпуса случай. его эскадрилья и пара других возвращались с учений на одной из пограничных планет, в это время в соседнем секторе Альянс провел очередной рейд, как всегда с депортацией населения и убийством не прошедших отбор. их спецназ работал... эффектно, скажем так, и наша служба безопасности решила воспользоваться этим. им показали, что осталось от планеты, даже позволили спуститься на поверхность. служба безопасности не учла того, что один из подчиненных Шеллара, новичок, был родом как раз из того города, который демонстрировали. мальчик побродил по руинам родного дома, быть может, увидел труп кого-то из родных... подробностей не знал никто. вернувшись на базу, он сумел найти достаточное количество и комбинацию препаратов, позволивших сделать себе смертельную инъекцию смеси наркотика. каким образом он сумел обойти все психотехнические установки, препятствовавшие самоубийству - никто не знал. разбирательство было скандальным, служба безопасности и Полковник едва не перегрызли друг другу глотки, ища виновного; а по мнению пилотов, всецело виноват был Шеллар, ему полагалось помнить наизусть все подрбности личных дел подчиненных.
его и без того недолюбливали. тут от него попросту отвернулись все. и без того убитый всей историей Шеллар оказался в вакууме - и никто не стремился прийти ему на помощь. явная несправедливость ситуации взбесила меня - хотя я давно была уверена, что на такое чувство уже не способна. я перессорилась с половиной Корпуса, доказывая им всю подлость и недостойность такого поведения; меня не поняли.
я помню полутемный пустой бар, где Шеллар молча глотал спиртное, стакан за стаканом - алкоголь на него почти не действовал, как и на прочих. я пригляделась - он вдруг утратил всю заносчивость и апломб, словно вымерз изнутри. опустошенный, бессильный человек... поднял на меня глаза, на лице промелькнуло что-то вроде "пришла поглумиться?" - и сделал очередной глоток. он не слышал моих слов, не реагировал - словно меня и не было рядом.
- ello, - сказала я вдруг, кладя ладонь поверх его, и в глазах что-то впервые дрогнуло, он поежился... - ello, послушай...
не знаю, что толкнуло меня на эти слова - мучительное чувство несправедливости, ледяная боль, которой пропитался бар, моя взбалмошная и иррациональная натура... неважно; он начал слушать меня, мы говорили и пили поровну, и закончилось все, разумеется, очередным погромом и пожаром в баре и карцером для обоих - это было позволительно в подобных случаях, даже как-то поощрялось. хрупкая психика пилотов требовала более дорогой, чем обстановка бара, починки и в таких погромах мы спускали агрессию, которой всегда было многовато. после этого Шеллара приняли, как обычно, никто не припоминал ему инцидента, и постепенно он пришел в себя.
каким он был? невысоким, узкоплечим, с узким лицом со слишком тонкими чертами, словно скульптор увлекся, ваяя бюст; пепельноволосый и сероглазый, как многие наши мужчины. он носил забавную прическу, оставляя пышную челку и накоротко состригая затылок и виски. челка падала на глаза, он вечно поправлял ее картинным, отточенным жестом. эта отточенность была в каждом его движении, оттого они казались чуть неестественными и скованными, но это не производило неприятного впечатления, скорее, наводило на мысль о сдержанности. пожалуй, он был красив - четкие черты лица, изящная фигура, красивые скупые движения - только жестикуляция была более щедрой, он гордился формой кистей и предплечий, и охотно демонстрировал их.
как я узнала позже, случай с подчиненным заставил его пройти заочное обучение на психолога; и навык ему, увы, пригодился. в эпопее осажденного гарнизона Шеллар работал мастерски, держа в кулаке всех, контролируя ситуацию вокруг себя и умело манипулируя нами - то провоцируя кого-то на мелкий срыв, предупреждающий более серьезный, то на откровенность; успокаивал, дразнил и поддерживал каждого. но ему помочь не мог никто - среди нас не было другого психолога; и когда все окончилось успешно - пришла эскадра, противника выбили с планеты и спасли тех из нас, кто уцелел до этого дня, он сломался. остальные отделались месяцем-двумя в спецклинике (хотя для меня последствия были куда более плачевными, но сейчас не об этом речь) - Шеллар из нее так и не вернулся. что с ним стало - ушел ли он в отставку или так и умер в клинике, мы не знали. спрашивать было не у кого, у нас сменилось командование - после этой истории и Полковник решил распрощаться с Корпусом, которому отдал не сотни - тысячи лет жизни, его заместил Эрг, третий из оказавшихся в невезучем гарнизоне, но самый крепкий из нас... во всей этой сумятице мы, уже относительно придя в себя, не смогли получить нужную информацию.

Мемориал

главная