• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи пользователя: Blackfighter (список заголовков)
09:00 

Кэсс: "хомячок"


Взрослому человеку испытывать влечение к объекту своего же пола – примерно так же неприлично, как мочиться в штаны; до рубежа совершеннолетия подобные развлечения – милая причуда юности, исследующей себя со всех сторон. После того – вопреки мнению любого специалиста, в обывательском представлении – признак явственной недоразвитости, незрелости. Такой человек обычно выступает в качестве героя анекдота, байки, комедии и служит олицетворением бытового идиотизма, надежно опережая двух других любимых героев, голубоглазых хагеррат и уроженца Дальнего Пояса.
Бытовое же прозвание таковых проще всего перевести как «хомячок», ибо оно построено от слова тавей, означающего милую пушистую домашнюю зверушку, которую заводят для детей. Тавей – животное безобидное, любвеобильное, и при том абсолютно безразличное к тому, какого пола его партнер; аналогичная же неразборчивость приписывается и гомосексуалистам.
история категорически неэротическая, но кому сама идея нехороша - проматывайте

00:08 

Кэсс: эмиграция

Вот так вот - день за днем, просочился год через узкую щель. Базовый пакет теоретических знаний и практических навыков затиснут в голову, и голова ощутимо гудит от всех этих знаний и навыков, и все равно страшно, и не хочется из центра уезжать. Расхваленная профориентация пролетела с треском - пролетела мимо, как неудачно пущенная ракета.
- В принципе, медицинское направление…
- Нет. Не хочу.
- Да, действительно, четкой предрасположенности нет, но ее у вас практически ни к чему нет, а армейские специальности… пятьдесят лет ценза, как у всех иммигрантов.
- Армейские?! Да идите вы знаете куда?!…
Ну что ж, буду почетной пенсионеркой, благо, пенсия заработана работой в проекте по разбору меня же, красивой. Правда, смешно и противно представлять себя именно пенсионеркой - что делать-то, цветы выращивать?! Ненавижу цветы, и безделье ненавижу. Ладно, найдется какая-нибудь простая неквалифицированная работа, на полдня и без напрягов. С выбором планеты проживания проблем не возникло - там, где Полковник. Единственная все-таки родная и своя физиономия. Джарета исключаем, поскольку между двух планет не поселишься, и вообще - неловко как-то, не будет он со мной нянчиться, как раньше. А тут хоть в перспективе обмен мнениями обо всем этом сумасшедшем доме под названием Альянс, и, может быть, какое-нибудь общение.
Сюрприз - белобрысый, ехидный сюрприз в форме СВБ, приехавший, видите ли, проводить меня в рейсе и помочь устроиться. Ну и номер, ну и неожиданность.
- Джарет, ты… нет, ну ты…
Рада, рада, ты же сам видишь, что рада, просто неожиданно. Знаешь, я не верю в то, что хоть кому-то хоть зачем-то нужна здесь, не как объект исследований, не как очередной ученик на конвейере, а до такой степени, чтобы скакать из-за меня в другую систему, да еще, кажется, не по долгу службы, а в личное свободное время. Ах, и по долгу службы тоже, тебе с Роем есть что обсудить? Ну, тогда все понимаю. Нет, не надо мне по ушам. Как-то это несолидно будет, ты не находишь? Мне - и по ушам, я же, вроде, не девочка из школы первой ступени…
Впрочем, можно и по ушам. Знаешь, тут у вас… У нас? Нет, Джарет, не у нас, и едва ли когда-нибудь будет "у нас" для меня. Так вот, тут у вас удивительно мало простого человеческого контакта - руку на плечо, ладонью по ладони. Я понимаю, почему - вы сенсы поголовно, вам это не нужно, вы транслируете положительные эмоции друг другу с двух шагов; а я все еще как глухая в этом вашем взаимодействии. Умею, да. Но каждый раз хочется закрыться наглухо, не воспринимать, не транслировать. Тяжело, слишком тяжело. Я ведь и так человек патологически замкнутый, даже в словах и жестах, а вот так вот - открывать, передавать всю себя и вовсе сил нет.
Зато я машину водить научилась - медленно и криво, если честно, но уже сама. Даже без обруча-ретранслятора, в конце концов. Покажу потом, если повод будет. И если не испугаешься. Инструктор вот пугался поначалу, а потом стал через фразу ехидничать, "это вам не истребитель, она так не раскорячится". А голова-то помнит, и руки помнят, как каждая тень мысли отдается движением, как не приказываешь, просто думаешь, просто хочешь, и металлическая конструкция и ты - не отдельно, не порознь, а единственное слитное тело, понимающее тайные желания друг друга.
На гонках так? Да какие мне гонки, у меня примитивный терминал пишет не то, что я ему думаю, а все, что ни попадя, стоит лишь расслабиться чуть-чуть, перестать каждое слово забивать, словно гвоздь. Весь этаж сбегался на мой смех, когда я читала то, что у меня получалось - у них истерика была, до боли в животах. Я пишу "в текущем году экономика", в окно смотрю, так у меня - половина про экономику, половина про дерево за окном. Ваша дикая биотехника меня боится, кажется. Или я ее боюсь, короче, нет контакта. Дверь мне проще руками открыть, чем импульс послать. Такая вот странность, да, все тоже думали, что мне должно быть легче, чем остальным, есть же привычка перевода желания в прямую команду. Но - всегда это делалось через имплантную систему, и вышло, что любому простому смертному научиться куда проще. Заново делать легче, чем перестраивать, сам знаешь.
Захожу я в комнату, хочу свет включить. Лампочка, говорю, будь так любезна. А она мне - "а тебе точно надо? Так не перебьешься?". Я ей - точно надо, точно. А радио мне "а давай ты лучше меня послушаешь? Громко, голова болит? Да это ты просто не расслышала, вот я сейчас еще громче сделаю, и у тебя все пройдет, правда-правда!". Тут лампочка соглашается, что можно бы и включиться, но зато с окна поляризация пропадает. Джарет, зараза, это тебе смешно. А мне не смешно, у меня на все эти разговоры с лампочками времени уходит прорва…
Так вот и живем, помаленьку, непонятно - зачем и как.
И, уже выходя из пассажирского самолета, по дороге из космопорта в городок, случайно ляпнула, ворча на болтанку в воздушных ямах и надсадное гудение моторов, не справляющихся с нагрузкой, вызванной категорически бредовой - помесь подушки с тазом - формой фюзеляжа:
- Нет, ну это удивительно, до чего неуклюжая машина, диверсант какой-то проектировал… Обрати внимание как безопасник...
- Предложить реально что-то можешь?
Типовой вопрос Альянса. Критикуешь - предлагай.
- Джарет, солнце, да это же проще простого, смотри: вот так и так, - рука чертит вокруг машины контуры. - и расход металла меньше, и аэродинамика появляется, вдруг, откуда ни возьмись… Что, у вас конструктора совсем не соображают?
- Ну, вот и займешься.
- Ты с ума сошел?! Я? Авиаконструктор?
И челюсть левой рукой - цап, чтобы не упала.читать дальше

23:55 

Кэсс: Лайан /явление народу Господина Антитеррориста/

/явление Антитеррориста народу/

Начиналось все – как в дурном анекдоте, или в канонической байке про глупого имперца.
Сижу, слушаю и одно думаю: я его сейчас определенно убью. Я ему сейчас вот райтер поставлю, на эту глупую его голову, с размаху, со всей дури, чтоб хрустнуло, и в райтере тоже – хрустнуло.
Час назад на видеофоне проявился Рой, посмотрел скорбно глазами совершенно безумными и бессмысленными какими-то, вздохнул трагически.
Тут посетитель… разберись с ним, умоляю, говорит. А то я с ним сделаю что-нибудь… противозаконное.
Что за посетитель-то такой?
Ох… увидишь, отвечает.
И действительно, посетитель оказался впечатляющий. Неповторимый, сюрреалистический совершенно, хотя вроде бы уже трудно удивить кем угодно, от террориста до монархиста. Всех уже видели, всякую дичь слушали, кивали, улыбались, затверженные реплики чирикали, не особо задумываясь, выставляли вежливо и не очень. Но этот – да, это что-то особенное.
И вроде не дурак мужик же, на сумасшедшего не похож, на слабоумного – тем более. Красавец, в общем. В наиклассическом имперском стиле. Осанка, выправка – сразу видно, из офицеров, хоть и в штатском, волосы полуседые накоротко сострижены, лицо – хоть сейчас на портрет или медаль какую, черты строгие, рубленые. Косая сажень в плечах, под грубой вязки свитером играют мышцы. Эталон, короче говоря. Хоть в кино, хоть на парад. А, он опять говорит что-то, небо милосердное, он час одно и то же говорит по кругу, рубя ребром руки по колену, и, кажется, меня загипнотизировал совершенно, потому как отвечаю я ему тоже одно и то же, и одними и теми же словами.
…гарантии безопасности для моей семьи, бубнит.
Ваша семья занималась чем-то противозаконным, спрашиваю я раз четвертый или пятый.
Нет, помилуйте, отвечает, совершенно нет. Мой сын – исследователь… не в военной отрасли, вовсе нет! Дочь – просто замужем, муж ее фабрикант, не военный завод, нет. Детское питание, понимаете. Витаминизированные питательные смеси, дешевые и качественные, это очень важно, понимаете?
При чем тут - а у меня от удивления челюсть все ниже и ниже отвисает… детское питание?!
Да, шпарит он, как по бумажке, я действительно кадровый офицер, но вы же должны понять, моя семья не имеет к этому никакого отношения. Я готов понести ответственность за все, но это должно касаться только меня, и больше никого…
Райтером. По голове. Раза четыре или пять. Со всем его детским питанием и сыном-исследователем.
Вы, может быть, будете меня слушать, пытаюсь я повысить голос, в конце концов? Я вам уже раз пятнадцать объяснила, что если вы и все ваше семейство не собираетесь устраивать заговоры, подрывные организации собирать, спекулировать, по кустам с винтовкой партизанить… то не сдались вы никому! Ни разу!
А он продолжает – я, дескать, вполне согласен с тем, что бывшие имперские офицеры должны понести ответственность, но это не может касаться членов их семей, мне кажется, это совершенно логично?
Нет, думаю, я сейчас в него действительно чем-то кину! Выгоню в три шеи, отправлю на госпитализацию в ближайшую клинику, выпишу бумагу с печатью, только вот печать придется специально заказывать, но я уж как-нибудь расстараюсь. Я ему выпишу сертификат. Большими буквами. Пусть на стенку повесит и читает, хором, со всем своим семейством, по утрам…
И что я слышу в ответ?читать дальше

23:53 

Кэсс: Джарет

* * *
Напились не вдрызг, но достаточно, чтобы, отмякнув, стоять на балконе – с очередной по счету бутылкой, конечно же – смотреть вниз, в сад, и вверх, на усеянное толстыми пушистыми звездами небо и глупо смеяться. Тепло на исходе лета, а, впрочем, нет здесь никакого лета, и зимы-то нет, и пора уже отучиться думать привычными категориями – всегда тепло, всегда чуть душновато на закате, только через полгода будет чуть прохладнее, и иней ляжет утром на траву тонким искрящимся напылением. Тепло, жарко даже – от выпитого вина, от смеха, от глупых милых шуточек, от того, что можно дразниться и возиться, как дети малые, бодаться лбами – у кого крепче, щекотаться и визжать, отбрыкиваясь.
Напились ягодного вина так, что булькает в желудке, так, что ползет вдоль по позвоночнику вязкая истома – впервые расслабиться по настоящему, не думать ни о чем, не оглядываться, просто быть здесь и сейчас, и ухом, щекой прижиматься к бицепсу, чувствуя шероховатость ткани и гладкость кожи, потому что рукав майки такой удачной длины, что сразу и то, и другое. А потом уже – щекой к груди, потому что – рука поверх плеч, укрывает, и было бы совсем здорово, если б не тяжело и жарко, и если бы, когда смеешься, не казалось, что сейчас и вправду обопрется на тебя всем весом, и тогда ухнете вдвоем вниз, с балкончика, в заросли чего-то пахучего и колючего. Впрочем, отчего бы и не ухнуть – второй этаж, да и цветочки не то чтобы совсем уж шипастые. Пожалуй, будет еще смешнее...
...и, когда впервые поднимаешь голову, чтобы подставить, да полно – поймать, взять силой, в плен взять губы, и пьешь прикосновения, как первые капли ливня жарким полднем, вдруг замираешь на мгновение, пытаясь представить: а как это было бы – любить его всю жизнь. Не здесь и сейчас, приникая друг к другу жадно и торопливо, потому что пьяны оба и одиноки, нет – через год, пять, сто... Ждать вечерами и привычно вздыхать, откладывая книгу, чтобы взять другую – ах, как всегда задерживается, да что ж за работа такая, да что ж за сволочь начальник, что за дела, раз в неделю домой на ночь отпускает, куда годится. Наливать вино в бокал, подходить сзади, утыкаться носом в серебристый затылок – молча, потому что и смысла нет говорить, что ждала, что устала видеть так редко, что надоело, что в любой момент могут сорвать звонком, посреди ночи, посреди дня. Страшно, пожалуй, было бы. Покоем страшно, надежностью, нежностью – непривычно; обожженная кожа равно болезненно отзывается и на ласку, и на перевязку. Только боль перевязки – привычна, знаешь, как терпеть. А нежность – да что с нею делать?
Вот и не надо думать, не надо загадывать и надеяться – только здесь и сейчас, только вот так, обнаженным торсом прижаться плотнее, голову запрокинуть: милый, сильный, теплый, доверяю...
Звонок видеофона.
По сигналу опознала, кто, и со вздохом даже предположила – зачем: не за мной, за ним, конечно же, опять дела. Пошла отвечать на вызов – как есть, даже не накинув ничего, ибо зачем перед своим?
- Добрая ночь.
- Да, Рой, действительно добрая. Сейчас позову.
И, на балкон вернувшись, видишь – нет, не позову, ибо некого – пусто на балконе и в саду пусто, и не шутка такая: спрятаться. Нет, просто ушел, делся куда-то. Вон, цветочки повытоптаны, те самые, колючие. Интересно, поцарапался?
Вернуться, с глуповатой улыбкой, посмеяться с Роем – вот с балкона от меня любовники еще не прыгали, да. Всякое в жизни было – но не такое.
Так и заснула, в недоуменном пьяном веселье – вот надо же, никогда не подумала бы, взрослый вроде человек, вот юморист. Впрочем, что шутник – всегда знала, но это уж слишком как-то.
* * *
Накрыло не с утра даже – к вечеру, когда, вернувшись домой, отбила палец о брошенную небрежно у двери бутылку. Вспомнилось вдруг вчерашнее, а еще к полудню узнала – уехал, кажется, какое-то срочное дело, но если не попрощавшись даже – или очень срочное, или просто на глаза показываться не хотел. Может, и к лучшему – вдруг не удержалась бы, спросила: да почему же, в чем дело, чем обидела, задела, ведь все хорошо было. И чувствовала бы потом себя дурой навязчивой.
Накрыло – как волной, с головой, швырнуло на пол, на упругое шершавое покрытие. Да что ж ты за предатель, ведь могло бы быть все не так, и на год, на пять, на сто, чтобы вечерами ждать, скучать, откладывать книгу, чтобы взять другую, вздыхать про себя и начальника привычно ругать сволочью бездушной, чтобы вина в бокал наливать и подавать, и, сзади подходя, утыкаться носом в затылок. И чтоб разговоры – почти без слов, ресницами, улыбками, понимая друг друга с полувздоха, полувзгляда, и смех взахлеб, и рядом вместе...
Накрыло, переиначило все, болью исцарапало – зачем же приходил, говорил зачем, смешил и помогал, чтобы вот так потом, приручив совсем – уйти, не прощаясь, заставить открыться, вывернуться чувствительной сердцевиной наружу – чтоб водой ледяной плеснуть... Что же ты так со мной, ты, надежный, сильный, добрый. Уехал? Да и провались ты в бездну, в осколки зеркала разлетись, перебьюсь, забуду – и ты забудь. Что же, что не так сделала – почему так?
Отревелась, смывая первую, самую острую боль, умылась, вина налила, свернулась на диване тугим комком серого несчастья, книгу в ридер заправила бестолковую какую-то, производственный детектив, интриги, диверсии – и чтоб никакой романтики, ни на дух, ни на грамм, чтоб не скребло по нервам и тенью мысли, намека, оттенка. Со второй бутылки опять стало смешно почти, и даже думать почти получилось – может, и не надо бы драматизировать, ему ведь, пропасть, лет раза в три побольше, чем мне, и если у меня своих шрамов хватает, то и у него, наверное. Что кому кто напомнил, кто кого больней ударил – гадать без толку, и спрашивать, и хорошо, что не встретились.
Только пусто, муторно все равно – ведь могли бы вместе, крыло у крыла. А теперь... А теперь – иди один.

22:48 

Кэсс: модификаты: 2

типовая конфигурация - продукт конвейерной штамповки. конвейер выглядит вполне благопристойно - мощный медицинский центр; точнее, целая паутина центров, оплетающая большую часть планет. армия - везде; нет ни одной планеты, где не стояло бы несколько крупных военных баз. на каждую планетную систему - свой центр модификации, выпускающий "типовые" конфигурации.
процесс идет непрерывно, массово. трое из пятерых, заключивших контракт на срок более десяти лет - модификаты, восемь из девяти со сроком службы двадцать пять лет - аналогично.
но в отдельных частях требуются совсем иные, гораздо более глубокие и тонкие изменения. Центр, занимающийся ими, один. расположен в системе Столицы - разумеется. все самое важное сосредоточено в этой системе.
здание Центра сначала шокирует. даже уроженцы Столицы привыкли хотя бы к четкой планировке. но сочетание темных извилистых коридоров с путаными планами этажей, с непонятным никому принципом прокладки лестниц и туннелей пугает и их. Центр напоминает катакомбы древних времен. или подвалы Столицы. поговаривают, что он был выстроен до Темных Времен. поверить в это нетрудно.
персонал в черно-голубой униформе не похож на медиков. странные люди, глубоко погруженные в себя. каждый второй подсчитывает что-то прямо на ходу. охрана на каждом повороте. вся территория, которую разрешено посещать пациенту - примерно пятьсот квадратных метров. на каждую процедуру или тестирование - под конвоем. мрачная давящая обстановка. запрет на общение с другими пациентами - иногда на декаду, иногда на месяц. обоснования - медицинские показания.
Центр почти не в шутку называют Дом Боли.
причин хватает. процедуры занимают не меньше года, из которых через несколько лет вспоминаются считанные месяцы. остальное быстро окрашивается в яркие цвета, расплывается, как сюжет сна к середине дня. все возможные вмешательства и адаптационные периоды происходят без анальгетиков, транквилизаторов, седативных препаратов. наживую. у сотрудников Дома Боли специфические представления о чистоте процесса и удобстве. им удобнее работать наживую - они и работают. желающие примкнуть к рядам армейской элиты должны терпеть.
но страшна не боль сама по себе. после всех предшествующих процедур к этому не привыкать.
страшно ощущение утраты себя. декады проходят в бреду, в странных галлюцинациях. в зеркале отражается чужое, незнакомое лицо. потом - опять череда боли и бреда, бреда и боли, забвения и тьмы. периоды отдыха и восстановления - читаешь себя словно неизвестную книгу. не знаешь, как и на что отреагируешь.
меняется все. вкусы, привычки, реакции. психомодификация - процесс, создающий новую личность. в первую очередь - за счет внедрения механических блоков, редактирующих поведение. именно редактирующих - первичный импульс остается, но проходит череду изменений, приводящих к осуществлению требуемого действия. или - допустимого, разрешенного.
проще всего понять на примере блока на самоубийство. элитный модификат - слишком дорогая вещь, чтобы позволить ей повеситься с какого-нибудь горя. но полностью механизировать мозг нельзя. зато можно на тестах четко определить, где и в каких участках мозга зарождаются сигналы. это всегда совершенно определенная комбинация сигналов. расовые особенности. и - данная комбинация возникает, проходит по фильтрующему контуру, передает сигнал на другие центры... вместо руки, приставляющей ствол ко лбу - другое движение. другая цепочка мыслей. например, пытаешься почесать переносицу. первоначальная мысль забывается, словно ее и не было. запрещена. эта комбинация сигналов никогда не вызовет ни одного действия.
регулированию подвергается очень многое: общение с себе подобными (запрет на агрессию, подчинение командам, отданным с определенной интонацией); лояльность; эмоции во всех мыслимых штатных ситуациях. и - дублирующие цепи, предназначенные корректировать поведение в ситуациях нештатных.
эмоции подвергаются наиболее жесткому контролю. частью это даже полезное действие. у тебя на глазах могут поджарить на шампуре ребенка - но достаточно знать, что это "чужак" (диссидент, гражданин иного государства или еще кто-то, опознаваемый как чужой) - и эмоций не будет. впечатления тоже не останется. никакого. "не наше дело". так и получаются "безжалостные хладнокровные убийцы" - а попросту, люди, не способные испытывать эмоций в длинном перечне ситуаций.
все прочие "разрешенные" эмоции сглажены, ослаблены. зато усилены такие сложные на первый взгляд комплексы, как лояльность, командный дух или взаимовыручка. все просто: если при звуках гимна тебя подбрасывает, а по спине растекается теплая торжественная радость; если понятие "мы" приносит какое-то чисто физиологическое удовольствие - ты будешь тем, чем тебя хотят сделать.
вся накапливающаяся в конструкции агрессия и прочий негатив требуют сброса, разумеется. но вот здесь-то системы, так хорошо умеющие ограничивать одно и стимулировать другое, начинают буксовать.
разрешенная агрессия к "чужим" - но малейшего сбоя в системе опознавания достаточно, чтобы разрешенным объектом рукоприкладства стал любой не-свой. гражданский, сотрудник вспомогательных служб. "больные на всю голову, от которых нужно держаться подальше" - закономерный результат. сброс напряжения через физическую активность - и каждый третий становится фанатом дружеских спаррингов, плавно переходящих в отдых по принципу "давайте что-нибудь разнесем". стаканы и стулья - не свои по определению, почему бы не сделать с ними все, что угодно?
методов сброса напряжения меньше, чем напряжения.
результаты печальны. "больное на всю голову" прекрасно справляется со своими функциями, но совершенно нестерпимо в быту. агрессивно, нетерпимо к изменению обстановки, негибко в повседневности. постоянное напряжение, жизнь в глубоком стрессе, причина которого не вовне - внутри...
нарочитое сведение психики до комплекса реакций, свойственных подростку. упрощение восприятия, анализа. от биологической компоненты не требуется интеллект, чуткость или хорошая логика. она - только материал, на который сажаются импланты. требования к материалу велики - но все они ограничиваются физиологическими показателями.
и - ошеломленное недоумение "биоматериала": зачем же все было? зачем - отбор лучших из лучших, дисциплинированных и лояльных. зачем - шесть лет обучения в закрытом командном училище, куча дисциплин - от стратегии до музыки? зачем?
идеальная модель - психологический подросток с багажом знаний профессионала. разбирающийся в тонкостях социологии и теории управления, в литературе и военной истории, в бездне всего. и - неспособный задуматься о том, для чего, зачем ему запрещены самые простые эмоции; не понимающий, что такое боль или жалость.
самый же печальный период - новичок, только-только сживающийся с тем, что сделали из него. дружеский хлопок по спине может закончиться рефлекторно проведенным боевым приемом... а далее следует "карающий" импульс. результат - болевые ощущения, удар по эмоциям. полная растерянность "я? вот это? почему-то сделал?".
тем не менее - эффективность была. просто она не учитывала ощущений тех, кто эту эффективность обеспечивал. это всегда как-то оставляли за кадром. лишь бы работало - элитный летчик или спецназовец, разведчик или диверсант. цена, заплаченная за возможность вступить в ряды элиты считалась добровольно принесенной жертвой Родине.
годы шли, процедуры делались более эффективными - и более жесткими. более глубокое блокирование, более серьезное вмешательство. все менее и менее похожие на изначальных людей продукты такой обработки.
...и большее число ошибок, причем ошибок того сорта, которые исправлять уже поздно.
долгие часы раздумий над картой данных очередного новичка - где именно сбой и что же теперь с этим делать? долгая переписка, где под вежливым "результаты испытаний показали неполное соответствие ожидаемым результатам" подразумевается "да что ж вы делаете, твари болотные???".
срок адаптации уже на службе постепенно сдвигается с трех лет до шести, потом до девяти. головные боли, галлюцинации, депрессии и вспышки агрессивности...
"должно нормализоваться позже".
нормализуется - у одного из трех; остальные два садятся на транквилизаторы. пока еще - разрешенные, из арсенала медслужбы. релаксационные процедуры, мелкая доводка, которую можно провести на месте, психотерапия. поддержка товарищей, уже прошедших этот период. нагрузка на учениях - режим полной активации имплантной системы всегда по определению гораздо более стабилен, чем пассивный режим. но никакие учения не могут длиться вечно, и - пребывание на базе, все те же проблемы. круг.
прошедшим Дом Боли всегда казалось одно - никому нет дела до тех биологических основ, к которым приделывается механическая компонента. каждый - только биомасса с определенными рефлексами, не более того. и никого не интересует, как сделать так, чтобы эта биомасса не только выполняла задачи, но и чувствовала себя комфортно.
вероятно, мы были предвзяты к психотехникам; вероятно, велись какие-то разработки. где-то, как-то... с кем-то. мы не видели. каждый говорил одно "мне еще повезло, а вот новичкам досталось по полной". поколение за поколением говорящее "я-то еще ничего...". движение не вверх, а вниз.

16:26 

Кэсс: экстремальный туризм

Снег. Снег, снег, снег. Лед. Лед, лед, лед. Скалы. Снег. Лед. Левую ногу вверх, на уступ. Правую руку вверх, на другой. Правую ногу вверх, на выступ. Левую руку вверх – промахнулась, пробую еще раз. Снег сверху. Снег снизу. Лед слева, лед справа. За спиной – прозрачная лазурная бездна. Вверху горы, внизу горы. Правую руку вверх, левую ногу вверх...
И так – четыре часа подряд.
Наконец – привал, маленькая заснеженная и обледенелая (а как же иначе?) площадка. Сижу на краю – нет сил подняться и пересесть подальше. Взгляд упирается в снег. Если поднять глаза, то увидишь небо, скалы и снег.
Снег, снег, снег.
Холод. Ободраны в кровь руки, потому что перчатки периодически сваливаются, и надевать их некогда, так и лезешь еще минут десять-двадцать с голой рукой. Ноют и не могут расслабиться натруженные на подъемах мышцы. И – снег, везде этот клятый снег. В рукавах, в манжетах, в отворотах брюк, за воротником, в карманах, в капюшоне и на лице.
Зимний горный туризм. Легонькая трасса, для основной команды – разминочная.
Рюкзак весом в две трети моего собственного – снаряга, продукты, запасные шмотки, еще какое-то добро всей команды. Четырехчасовой подъем, отдых, двухчасовой, обед, четырехчасовой подъем, ужин, сон. Завтрак, подъем.
В момент тупого отчаяния, в долгожданные полчаса, когда никуда не нужно лезть – в расписании это называется отдыхом – хочется только сидеть, уставившись себе в колени, растирать руки и думать о том, что впереди еще шесть часов такого вот приятного времяпровождения.
- Смотри, как красиво! – говорит, подходя сзади, Джарет.
Поднимаю глаза, смотрю, куда показывает.
На горы.
На проклятые, покрытые ненавистным снегом, омерзительные горы!
- Где?
- Что «где»?
- Красиво где?
- Вот... – и показывает рукой на горы, удивляется, пожимает плечами. Уходит. И слава небу, что уходит, потому что хочется подняться (а силы ради такого развлечения найдутся) и, взяв крепко за грудки, спросить «Это твой приятный и полезный вид спорта? Это легонькая трасса? Это хороший отдых? Ради этого я поссорилась с Роем так, что не знаю теперь, имеет ли мне смысл возвращаться домой?»
Горы, наверное, красивые. В голографических заставках окон или на снимках – самое им место. Приятные картинки. Живьем – спасибо большое, заберите, пожалуйста.
А назад поворачивать уже поздно. Точка, от которой можно было самостоятельно вернуться пешком, пройдена трое суток назад. Вызывать флаер спасателей? Стыдно, неловко – без причин, просто по усталости... Нельзя. Нужно дойти, вытерпеть еще полторы декады. Говорят, после перевала будет легче – спускаться все же. И привыкну, обещают.
За пол-декады, правда, не привыкла. Видимо, адаптивность нарушена.
Радость одна – Джарет, белобрысая, сияющая до ушей радость, смеющаяся каждой шутке каждого из команды, искренняя и наивная. Джарет, который постоянно где-то рядом, слышен его голос, и, раздавая еду, он сажает меня рядом с собой и бдительно следит, чтобы съела до конца, всю порцию с выверенной по нормативам калорийностью, и это так смешно и трогательно, что можно и мутно-розовый бульон выпить до конца. А еще вечером можно просидеть половину часа у обогревателя, поболтать.
И сердце привычным образом ухается в пятки, когда протягивает руку «дай-ка я тебя от снега отряхну!» и лупит перчаткой по рукам, по ушам, скорее, хулиганя, чем действительно что-то стряхивая. Сердце ухается в пятки и возвращается обратно, но не немеет во рту язык, и руки не делаются ватными, как там, внизу.
Немеют только мышцы в плечах и голенях, немеют, а потом отогреваются и начинают болеть так, что кажется – судорога, потом боль уходит, и остается ноющее напряжение. Заснуть невозможно – ворочаюсь в спальном мешке с боку на бок, и в каждой позе – неуютно, неудобно, больно. Холодно. Хотя в палатке тепло. А чем дольше лежишь, тем сильнее кажется, что не заснешь никогда. Можно считать про себя, можно петь про себя, можно слушать музыку – толку-то, сон не приходит. Тогда проще тихонько встать и выйти к обогревателю, имитирующему костер.
- Что ты тут сидишь, все уже спят давно! Завтра будешь никакая!
- Холодно, заснуть не могу.
- В палатке холодно?!
- Ну, мышцы болят... устала слишком. Не могу согреться...
- Пойдем, ко мне в спальник залезешь.
А вот теперь, пожалуй, можно и спать идти – уж согрелась, так согрелась. Жаркой волной прокатился по телу испуг. Нужно решить – согласиться (сотня аргументов «за», только один «против» - зато какой весомый), или отказаться (непременно нужно отказаться, но до чего же не хочется, невозможно). Согласиться – словно в бездну сигануть, словно с обрыва сорваться, в нежную неизвестность, в ласковую, желанную опасность. Отказаться – остаться хорошей правильной девочкой, верной и преданной... и ненавидеть себя за это.
И в чем проблема, собственно? В том, чтобы заснуть нормальным здоровым сном рядом с другим туристом? Заснуть, между прочим, а не чем-то еще заниматься. В спальнике оно неудобно, между прочим. Практически – нереально. И никто ни о чем подобном не думает, правда? Особенно – я.
Простое дружеское предложение. По разряду заботы о новичках. А лишние мысли – отставить.
- Пойдем. А мы поместимся?
- Спальник большой, а ты – нет, - смеется.
Поместились, разумеется – с такими усилиями, что теперь, кажется, и дышать по команде. Впрочем, через десять минут выясняется, что места вполне хватает обоим, хотя и притиснуты друг к другу впритирку. Но если, лежа на боку, положить голову Джарету на плечо, а он опустит руку тебе на грудь, то получается тепло, уютно и удобно.
Первые несколько минут.
Потому что шею щекочет тепло дыхания, потому что расслабленные пальцы лежат на груди ровно так, что ни туда, ни сюда – и не ласка, и не то, что можно игнорировать. А пальцы просто лежат, и тот, кому они принадлежат, кажется, уже заснул. И мучительно тяжело, практически невозможно, но нужно сделать кое-что: положить свою ладонь поверх, и чуть прижать ей чужую. Стараясь дышать и двигаться так, словно сплю, словно – во сне, ну просто захотелось же замерзшие руки обогреть. Бывает...
Перед глазами – цветные пятна, и сознание уплывает куда-то за горный перевал, потому что его ладонь уже сама чуть, едва заметно надавливает, скользит немного вниз, возвращается – уже кончиками пальцев проводя по контуру груди.
Медленные, мягкие движения, неторопливая полусонная игра. Нельзя двигаться, и дышать нужно размеренно, ничего нельзя – только чуть посильнее прижаться лопатками, только убрать чуть в сторону локоть, пропуская плавно двигающуюся по плотной ткани свитера ладонь. И чувствовать на шее за ухом – не прикосновение даже, дыхание, а потом легко, почти незаметно (ага, только словно током бьет) губы касаются уха и тут же отодвигаются вновь.
Вот так и сходят с ума – от беспомощности, от желания, от страха. Потому что представляю – а вдруг сейчас вылезет из спальника, из палатки, и за руку вытащит, куда-нибудь, где никого не разбудим и никому не помешаем. Я пойду, даже не задумаюсь, и буду умирать от радости... а потом наступит утро. Утро возвращения. Аэровокзал. И придется выбирать – пойти за Джаретом или пойти навстречу Рою.
И куда бы не пошла – радости не будет.
Ни любви, ни верности, пребывание рядом телом, а не сердцем - но без терпкого вкуса предательства; или любовь и верность, и крыло к крылу всю жизнь, но - на предательстве, на обмане – хорошенький выбор...
«Сколько лет я тебя знаю, Джарет?» - хочется спросить. Столько люди в зонах экологических катастроф не живут, право слово. С тебя все началось – первый шаг в этой стране, и хорошо бы, если бы тобой и кончилось. Да только вряд ли. Без шансов. Сколько лет этой надежной дружбы с лишними и нездравыми элементами эротики? Зачем все это? Поставить бы точку. Да только сил нет - ее ставить.
У обоих нет, как показывает практика.
Практика – это рука, двигающаяся по телу, скромно, по одежде, но – круги перед глазами, и дышать приходится носом, тихо-тихо, на четверть легких, потому что иначе – вздох-стон захлебнется всхлипом, громко, слишком громко, в той же палатке спят еще четверо. Проснутся.
Как заснули, когда – не вспомнить утром, только искры от счастья из глаз сыплются. И пусть по спине синяки, и ощущение – как из-под пресса, затолкал локтями и утром вообще едва не придавил совсем. Но до этого – было же, было: переплетенные пальцы, упругие касания, вычерченные под грудью иероглифы.
И легче подъемы, и снег не так раздражает – знаю, зачем это, знаю, за что плачу. Нужно просто дождаться ночи.
Дни – страшные, как мои сны. Самый большой кошмар – в комбинезоне вылетит батарейка, и придется сушить его как в древние времена – над обогревателем. И надевать с утра полусырой. Батарейка вылетела у одного парня, ему нашли запасной комбез, но еще одного нет. Значит, у меня непременно вылетит.
Вывихнутая, но вовремя вправленная рука к вечеру перестает болеть, но второго впечатления класса «люкс» не хочется – поболталась на одной руке над пропастью, начисто забыв про пояс-антиграв, и что его нужно было другой рукой включить. Пока пальцами показали, пока за воротник зацепили – сустав высказал свое мнение о таком времяпровождении.
А дальше-то все веселее, ночь вторая, рука – под свитером, теплые, нежные пальцы, жесткое ребро ладони. Не развернуться лицом к лицу, но и не нужно – чувствую всей спиной, прижаты друг к другу слишком тесно, а на голой коже – горячая ладонь, движется от впадинки между ключицами до бедер, задерживается на груди, останавливается. Все, что может быть в этой общей палатке – но как же это хорошо.
Прикусываю рукав свитера, прикрываю глаза, лежу молча и не двигаясь почти, только иногда рука ложится на руку. Слова запрещены – нужна тишина, дыхание под контролем, только эмоции скачут, шальные, как камни, срывающиеся с обрыва. И счастье – небо, сколько счастья может быть от таких простых и невинных почти ласк.
Дни кажутся радостными, и ничто не может выбить из состояния бесконечного счастья.
- Пойди сделай суп, - говорит капитан группы. – Там у меня в сумке белая банка, разведи ее.
Серо-желтый порошок сыпется, как нарисовано на этикетке, в кипяток, согретый на мини-печке. Вода мутнеет, но не загустевает. Может, еще подсыпать? Пожалуй. А то эту воду супом никак не назовешь. И еще подсыпать. Кажется, банка кончилась, но это еще далеко не суп.
Нужно налить пробу в стаканчик и отнести капитану.
- Что это??? – он ошалело смотрит на серый бульон в стакане. – Ты сколько туда насыпала?
- Э.. ну, я сыпала, чтобы вышел суп.
- О-оооо, - стонет капитан, а потом начинает через смех объяснять. – Это витамин-энергетический бульон, супом его только называют. Вот здесь, в этом стаканчике – ну, всей группе на сутки хватит. Понимаешь? Нужно было сыпать чуть-чуть?
- А почему у вас на банке не написано, сколько?
- Зачем, все и так знают норму...
- Ну, вот не все, - фыркаю, краснею, и все же смеюсь. – Это фатально?
- Да вовсе нет, запас есть.
- Ну и славно.
Ничего, кроме смеха, эта ситуация не вызвала – а декаду назад сгорела бы со стыда, не знала, куда себя деть. А сейчас – словно все комплексы вылечил кто-то заботливый и опытный.
Третья ночь – все как-то иначе, и куда больше страшно, и ярче, хотя куда уже, кажется, ярче-то, и так страшно не выдержать, на краю обрыва не удержаться, шарахнуться вниз, чтобы уже ничего и никогда не было, потому что лучше этого – ничего быть не может.
Нажимает на плечо, поворачивая на спину, а развернуться особо и негде, поэтому наваливается сверху и сбоку – тяжело, почти больно. Плечо вдавлено в твердое дно палатки, но не до плеча. Одна рука тянет застежку свитера, другая – под затылком. Лица в кромешной тьме не видно, но, кажется, губы плотно сжаты, и в движениях у него – какая-то чужая, незнакомая резкость. Отворачиваю лицо, подставляя ухо под губы – но ладонь под затылком сжимается в кулак, захватывает волосы и тянет, заставляя повернуться. Пальцы больно и резко стискивают грудь.
Оказывается, он может и так.
Мыслей нет, ничего нет – одно буйство эмоций, счастье и желание покориться, прогнуться под эти руки, под эту силу. Только бы – не останавливался, только бы не ослаблял хватку.
Не останавливается – опускает голову, целует в губы. Жестко, властно - господин и хозяин.
Н-да, отмечает вяло трепыхающееся сознание, это вам не поцелуйчики при луне в саду. Это что-то совсем другое, важное. Страшно, на самом деле. Слишком много в этом – вопроса, а есть ли у меня ответ?
Кажется, есть. Кажется, не нужно больше колебаться и выбирать. Нужно просто пойти за Джаретом в помещении аэровокзала. Отвернувшись, прикрыв глаза темными очками, и старательно не видя ничего и никого, кроме широкой спины и серебристо-белого затылка.
И тогда все будет хорошо, раз и навсегда.
- Джарет, зараза, - голос проснувшегося капитана группы – словно ведро ледяной воды на голову. – У тебя же палатка есть, поставь и делай, что угодно.
Все-таки разбудили. Либо шумом – дыханием, шелестом рукавов о ткань, либо эмоциями.
- А зачем? – бодро и весело спрашивает Джарет.
Это уже не ведро ледяной воды, это целый танкер ее.
Отодвинуться, хотя это и невозможно почти, отползти на все те миллиметры, которые позволяет спальный мешок, сжаться в комочек, прикрыть глаза – и не дышать. Дышать слишком больно.
Отодвинуться, оборвать все связи, пронести вокруг себя обиду, как силовое поле комбинезона – не позволяя приблизиться к себе, промолчать всю декаду до окончания веселой горной прогулки.
Не интересоваться подоплекой поступка, даже не задумываясь, взять всю вину на себя – дура навязчивая, никакого уважения к себе – вот и относятся к тебе так, как заслужила. И, между прочим, не первый раз. Мало тебе было балкона? Мало? Получай, что заслужила. Иного – не будет. Зачем?
Снег, лед, горы. Горы, лед, снег. Впереди – далеко – серо-зеленый с красными форами комбинезон Джарета. Левую руку вверх, правую ногу на уступ, левую ногу на другой...
Экстремальный туризм.

14:27 

Кэсс: ночной разговор

так быть не может - и не будет, но все же - сном, серебряным песком, насыпанным в глаза, температурным бредом представляется порой: я вздрогну, задержав над клавишами руки, поведу лопатками, почувствовав взгляд, и кожей над "портняжным" позвонком определю, кто смотрит мне в спину.
обернусь через плечо, не позволяя ни бровям приподняться, ни зубам прижать губу.
улыбнусь.
- здравствуй, - скажу я.
здравствуй, скажу я, здравствуй, зачем ты здесь, зачем пришел, уходи, я не хочу видеть тебя, я не хочу знать о тебе, если уж не могу не помнить и не вспоминать. ты мне не нужен, неинтересен ты мне, знаю я тебя, знаю наизусть - давно, давно, слишком давно. до предугадывания безошибочного, до щекотки в пальцах от оплетающих их нитей, протянутых к марионетке-тебе, до знания, каким словом, взглядом, жестом убить - и каким возродить к жизни; и противно мне от этого, ах, если бы ты знал, как противно мне именно от этого!
взгляд был - снизу, и было хорошо; взгляд был - по прямой, и было не очень-то хорошо, но терпимо еще; а потом я почувствовала, что смотрю на тебя сверху вниз; и взгляд этот, знаешь, лег мне на плечи неподъемным грузом. именно это - все остальное стерпеть можно было бы, право слово...
так не должно было быть, ты на неимоверное количество лет выбил почву у меня из-под ног; словно сместился центр вселенной, и навигационные приборы отказались вдруг работать. эгоистично, может быть, звучит - мне все кажется, ты должен был держаться, не только себе, но и мне должен; держаться или уйти. я не могла быть тебе опорой, и как ни старалась - не вышло; а ты ведь помнишь, я старалась, о, как я старалась; теряя здравый смысл и здоровье в желании суметь сделать все. поддержать и успокоить, быть всегда начеку и готовой ко всему, быть сильной, верной и надежной - опорой, опорой.. а хотелось мне быть - не опорой, а опирающейся, не помогать, а принимать помощь. наивно и нелепо? да пусть, говори, что хочешь. я хотела - этого.
- хочешь чаю?
нет, не все остальное, на самом деле - еще кое-что не прощу никогда, никогда не могла простить, только старалась не думать, не ощущать, выморозить в себе это странное, глупое, детское такое чувство преданности отцом. отец, кстати, меня никогда не предавал. а вот ты... "жертва инцеста", посмеялся недавно надо мной Э.. впрочем, совершенно неважно, кто; важно, что получил за это немедленно и резко - потому что, на самом-то деле, был прав, но есть та правда, которую лучше не произносить вслух. нельзя ее произносить вслух, она становится бактериологическим оружием - беспощадная и безразличная, проникает в кровь и отравляет ее. хотя о том же мне много раньше психолог говорил; чуть корректнее, правда, но смысл, смысл...
а ты, наверное, любил меня; верю, и верила всегда, да и как там не верить - в голосе и в дыхании, в пальцах, ложащихся на запястье было искренне так, и нежно временами, бережно и тепло... и вот именно этого-то я тебе простить не могу; что при всей своей нереальной наблюдательности, при чувствительности оголенного нерва - не видел, не понимал, не хотел чувствовать; сказочку создавал на почти пустом месте - слепую и глухую сказку, не похожую ничем на жизнь. видишь, в какие узлы иногда завязывается веревка жизни? не прощу за то, что любил. смешно, правда?
кто, когда научил тебя предавать бездействием, уходом? кто, когда обманул тебя, сказав, что недеяние не есть осознанное предательство? ты знаешь, о чем я говорю - и не смей возражать о боли; боли-то у нас было поровну: твои подчиненные, мои товарищи. твои бывшие подчиненные, мои бывшие товарищи. поровну; да только ты ушел в отставку, оставив их, еще давно, когда нам и присниться не могла Последняя война. а значит - и этих ты не уберег; как всегда... только и не пытался - в этом случае; сказал - "я не могу, прости". конечно же, я простила - а они простили, как ты думаешь? наверное, простили. перед лицом вечной ночи пространства до обид ли...
- черный или зеленый?
как-то мы не выучились за все годы идти в ногу, танцевать под одну музыку, двигаться в едином ритме, вот досада; и я шла - только вверх и в гору, вперед и вверх, как научили, и по-другому не хотела и не умела просто. от запуганной девочки, шарахающейся от каждой протянутой ладони - до отточенной улыбкой бьющего наотмашь по камерам официального лица; и дальше - до разогнувшейся пружины в груди, до собственного ощущения свободы и права быть счастливой. а ты? вечный харизматик, вечный лидер, умница и руководитель от рождения, умеющий сказать и сделать; чем ты оказался в конце концов? тенью, смутной тенью, не знающей, на каком она свете. спиртное - бутылками, потом стимулятор поутру, и вперед, монотонно, автоматически выполнять что-то, не думая зачем, почему, для кого. лишь бы оставили в покое, лишь бы досидеть до конца дня и вернуться домой, к новой бутылке.
я хвастаюсь? да нет - удивляюсь: твой старт был куда выше и лучше, и у тебя было все - так куда же ты это дел, на что растратил? на больную совесть? на нелепые проекты сделать все так, чтобы все, абсолютно все были счастливы? чтобы во все раскрытые рты насыпать горсть сладкой каши?
- с сахаром?
а было время, когда я восхищалась тобой, когда сердце замирало - я протягивала руку, чтобы убрать травинку из твоих волос, и губы кололо миллионом мелких иголочек, и дыхание замирало, прячась в груди и не желая вылетать наружу; и я радовалась, что очки темные - в пол-лица, не видно глаз. а было время, когда я искренне верила, что смогу тебе помочь, что обязана, не могу не помочь, что смысл всей моей нелепой такой жизни в одном - помочь тебе пройти по своему пути.
и ради этого можно было закрывать глаза и впускать тебя в себя, радоваться твоей радостью, касаться кончиками пальцев твоей улыбки, вдруг ставшей легкой и свободной... было время. больше не будет.
ах, командир ты мой прекрасный, многоопытный - знаешь ли, многое я поняла, уже расставшись с тобой навсегда. например то, что мы, глупые дети, которых тебе приходилось нянчить, вместо того, чтобы командовать, почитали за несомненное достоинство - ты никогда не прессовал нас и другим не позволял, оберегал тщательно, отбирал самых перспективных и старался сделать из них людей - обратно, после того, как психотехники всеми силами старались людей в нас убить - что не достоинство это; и гордиться тут нечем, а только по рукам бить за эти игры. нас, однажды искалечив и сделав уродами, физическими и моральными инвалидами, старались хотя бы от лишней боли оградить; от совести, жалости, ответственности, прочих "ненужных" эмоций. а что делал ты? пытался отменить эту обработку, выдавал каждому зацепку, по которой можно было сказать о себе "я - живой!". сколько таких мифов ты вырастил, заботливо лелея первые ростки? ты хотел, чтобы мы были людьми - после того, как по открытой тобой же методике в нас людей убили... зачем? о ком ты думал? о нашем благе? болото, как бы не так - о своем, о своей совести. совесть свою ты пытался заткнуть; мифы о человечности, диссидентские песенки, вольнодумные беседы - да лучше бы ты был тупым автоматом, делающим из подчиненных тупых автоматов; автоматам не больно. потому что потом, когда приходило особо грязное задание, ты не садился в машину сам и не вел никого за собой - ты, как и положено, передавал приказ. и выполняли его твои полуживые игрушки - и ломались, конечно. как не ломались бы, не позволяй ты всего этого вольнодумства, песенок и сказок... мне есть кого не прощать тебе - хотя бы одно имя; имя, которым можно хлестнуть по лицу наотмашь. твоя вина, от начала и до конца - твоя вина. и не говори, что для него-то все кончилось лучше всех - ты на это рассчитывать не мог. игрок, жалеющий пешек и проигрывающий партию, родитель, жалеющий ударить по рукам ребенка, лезущего в розетку - никогда не думал о себе так?
ладно, что там перебирать старые обиды - что это теперь исправит, что вернет. нам друг друга не простить - уже никогда, и рядом спина к спине не стать нигде, ни при каких обстоятельствах. вспомнить ли хорошее, то, чего было - много, навалом, счастья горой; счастья с легким привкусом анальгетика, счастья, которое пьют онемевшими от заморозки губами...
- держи, осторожно - горячий!
бессмысленны мои слова, правда? призракам в лицо и вслед говорить - одно и то же; нет разницы, как далеко соседний берег - всего лишь шаг или пять миллионов лет... голос летит - времени и пространства не зная, не находя - да и не пытаясь найти; ночная выдумка, случайная иллюзия - несостоявшийся разговор, которому никогда не быть. паутина упреков и оправданий, обид и нежности; плотный клубок бывшего, отболевшего почти - и все же оставшегося. шрамом на губе, уплотнением, заметным лишь если языком провести с нажимом, невидным постороннему глазу. шрам на губе, шрам на памяти, неизбежность не-прощения и не-забвения...
- уже уходишь? ну, до встречи.

21:03 

Кэсс: фронтиры - песня

...поздняя ночь на грани рассвета. почти тихо; только где-то вдалеке не на полную мощность работающее звукопоглощающее поле пропускает чей-то крик. но привычный к крику боли - как изрезанные руки перестают воспринимать очередной впивающийся осколок - слух привычно отсекает его, и даже не колет в сердце - устала, сил нет откликаться на каждый стон.
тридцать тысяч раненых пленных в палаточном полевом госпитале - и легких из них не больше тысячи, и на добрую половину не действуют гипноизлучатели, и на половину из них не действуют самые мощные анальгетики. вот так и стоит госпиталь, вибрирующий от стона, от крика - до кровавого кашля, до швов на прокушенных губах, до собственной глухоты. мальчики, девочки, девочек, впрочем, меньше - наскоро проштампованные модификациями, отторгающимися на третью неделю... да и кто рассчитывал, что они проживут три недели? мясо для танков, живой щит. дети - редкому больше двадцати пяти. распахнутые глаза, сведенные судорогой пальцы...
но сейчас не до того - скоро утро, и, может быть, в своей палатке удастся включить поле на максимум, если только генератор не сдохнет, не сядет аккумулятор, и поспать хотя бы пару часов в тишине.
а на небе - красота редкостная, огромные яркие звезды, крупные, близкие... кажется, можно ладонью погладить светящиеся шарики.
...и семь из звезд отливают радужным, и мечутся по небу, окруженные мерцающими вспышками, пять догоняют, оттесняют две к неподвижно застывшей матовой лампочке планеты.
небо ясное, бои в нашей системе?!
вместо сна и отдыха - в палатку связи, пальцы лихорадочно, промахиваясь, все же вбивают в панель код связи с орбитальной базой, да какой там базой. подбитый крейсер висит на орбите, чинит какой-то привод, и попутно прикрывает несчастный не нужный никому госпиталь.
- что это у нас такое прекрасное в небе-то творится? - улыбаться, улыбаться, и чтоб голос не дрожал, а руки можно и за спину спрятать.
- а это у нас бои идут в системе... - улыбается связист.
- а мы?!
- а вам назначена трехчасовая готовность к эвакуации.
- вы там все с ума посходили?! у нас тридцать тысяч и человек пятьсот персонала! какая трехчасовая! это же гос-пи-таль!
- и что я могу сделать? - пожимает плечами связист. - если наши их из системы не вытеснят, будем уходить. мы сообщим перед посадкой...
ну да, поспала-отдохнула.
небо ясное, да это же нереально - и на крейсер все раненые не поместятся, да и треть нетранспортабельна...
- Мэирэл, ты представляешь...
Мэирэл не отвечает, Мэирэл только кивает и опрокидывает очередной стакан - голубоватые фосфоресцирующие в темноте капли скользят по прозрачному пластику, сбегают к губам. судя по тому, что бутылка опустошена на три четверти, Мэирэл уже с полчаса все представляет, и дала соответствующие распоряжения, а теперь запивает впечатления от столь приятного известия. и делается поначалу странно, словно в дурном липком сне - она, женщина строгих манер и правил, этакий эталон для остальных, и хлещет - вот так, стаканами - горлодеровку, которую разве что имперские десантники пили, не разбавляя... и только потом вспоминаешь, что когда-то она была ВКСницей, что, в общем, не девочка, и, наверное, ей доводилось уже так пить. а может, и нет...
Мэирэл протягивает стакан, в который плеснула последнее. жидкость обжигает горло - до кашля... давно не пила уже ничего крепче ягодного вина. и пить-то бесполезно, по крайней мере, не это и не полстакана, и не сейчас. никакого эффекта, только даром потратила продукт.
глаза у Мэирэл трезвые, несчастные совершенно, но сухие - какие уж тут слезы, тут не до слез. и не до разговоров - а о чем говорить? накручивать друг друга? нет, лучше уйти, выйти в ночь, сесть там где-нибудь и следить, как шарахаются по небу радужные звездочки - уже пять, но одна из наших, кажется, теряет ход...
...а трава, уцелевшая после заливки площадки дефолиантами, вымахавшая кое-где почти по колено, щекочет руки, залезает под манжеты и колется. если растереть в руках травинку, то пахнет пряно, свежо и остро, но и запах этот не перебивает подступающую к горлу тошноту отчаяния, беспомощности и проклятого ожидания.
кажется, если перестать прикусывать губы, то взвоешь, и вой твой перекроет весь шум - безысходностью, бессилием, болью чужой и страхом своим, собственным. и - не сделаешь ничего, все распоряжения даны, все приготовления... а, бездна минус восемь, какие приготовления? составить расстрельный список из тех, кто транспортировку не перенесет? отобрать наиболее перспективных?
лица, лица, мальчики, девочки, молоденькие такие, беспомощные, и жить все хотят - пусть инвалидами, пусть придется терпеть не день, не месяц - лишь бы жить. в плену, в чужой стране, пораженным в правах, изуродованным штамповкой - жить, жить, жить... и кому отказать в этом праве? кому перечеркнуть медицинскую карту красным маркером - "на эвтаназию"? кому, и у кого поднимется рука?
а придется, судя по тому, что звездочек осталось четыре, и три из них - чужие. чужие, бывшие свои, совсем свои вот этим мальчикам и девочкам, стонущим по палаткам, да только никто не станет забирать их и лечить, на госпиталь сбросят бомбу, и этим вся помощь ограничится. побывавшие в плену никому не нужны.
ох, больно-то как - прокусила себе до крови запястье. не нужно так, никому и ничему этим не поможешь.
шаги за спиной - кого еще несет, в пропасть всех, в пропасть, по делу свяжутся по браслету, а вот утешителей и советчиков сейчас - ох, как не хочется; ссорой дело кончится, чую спиной, крыльями оборванными, но все еще болящими фантомной болью чую.
психолог альянсовский, вот еще его только не хватало.
симпатичный, конечно, парень - когда наорешь на него, когда вколотишь в лохматую лопоухую (девичья мечта) башку прописные истины - "это не ваши граждане! это не воспитанные у вас! это подростки!!!", когда объяснишь, что половина его методов, рассчитанных на совсем других пациентов, работать не будет, и нужны другие...ох, да какие там методы?! ладонь на лоб положить, за руку взять, прошептать на ухо на родном для пациента языке "все будет хорошо, обещаю", на другого прикрикнуть "как себя ведешь, солдат?!", третьей просто волосы взлохматить, по щеке потрепать - "терпи, девочка, недолго еще"... вот и все методы. да только на всех приемной матерью не станешь, не нажалеешься - не жалости не хватит, времени.
психолог - как его там зовут? не помню... кажется, и не интересовалась ни разу, Альянсовский Психолог, да и все тут - заглядывает в глаза, щурится, настораживается.
- что вы принимали?
вести с орбиты я принимала, хочется ответить, да очередную смену в госпитале - очередную бесконечную смену, с перерывом на пару часов сна, да и не каждые сутки. ничего больше - вот эту вот боль, эту вину перед каждым, кому помочь не можешь, потому что наркотики не действуют, гипноизлучатели не берут, и каждый третий, каждый третий - по живому, на живую, операции...
- ничего. полстакана спиртного.
профессионал все-таки - не отшарахнулся, не обиделся, но и с сочувствием не полез, беседу завел какую-то пустоватую. ничего, хоть время провести поможет.
слово за слово, болтовня сыпется, как мелкий бисер в горсти, пустая, бессмысленная почти, ненужная, не утешающая и расслабиться не позволяющая, и вдруг встает резко, кивает:
- подождите пару минут, хорошо? - не спрашивает, утверждает.
и возвращается с чем-то большим и темным в руках. молча отдает, уходит.
гитара.
ох, да что же с ней делать? в школе второй ступени играла, потом в курьерах еще немного баловалась, слух есть, голоса немножко тоже - да на кой мне этот инструмент, что с ним делать? по голове кого-то двинуть? разломать со злости?
да только руки сами ложатся на струны, проверяют строй, щелкают по сенсору - пониже, пониже; и не спросишь уже вслед "как узнал? как угадал?"... профессионал. первый аккорд неудачный, второй - руки давно отвыкли, и сразу ноет кисть в сгибе, и тянет в ладони сухожилие, непривычно все же...
... в горле першит, и страшно даже выдохнуть, и слова на язык просятся, путаются, слишком много слов, слишком много хочется сказать сразу, надо же, как давно в руки не брала, и почему же, что мешало-то? плакать стихами, мелодиями ведь куда легче себя заставить, ком в горле не застревает. аккорд, еще аккорд, вот так - тоненькая ниточка мелодии, сплетается потихоньку. слово, еще слово - что-то получается, только страшно немного, кажется, сейчас дрогнут пальцы, и криком оборвется строка, и нельзя так... суше, четче, бесстрастней - пусть не слова говорят, не голос дрожит, пусть мелодия все расскажет.
как положено по канону - без повторяющихся ритмических ходов, без четкого размера, без рифмы, не солдатскую же маршевую сочиняем... а вот эту строку убрать, слишком откровенно и слишком личное, а вот это, напротив, хорошо. вот, готово. песня. сама себе не верю...

я вернулась к тебе, моя родина,
убивающая детей на взлете -
что же ты не рада мне,
что ж не встретишь чашей воды?
родина моя, родина - нет у меня другой...
...переломлен мой клинок.
я вернулась к тебе, моя родина,
позабывшая о праве и чести,
что же молчат твои диспетчеры,
что же не дадут коридор?
родина моя, родина - я не забыла тебя...
...имя мое под запретом.
я вернулась к тебе, моя родина,
утопающая в крови лучших из лучших,
что же ты разучилась плакать?
что же ты отводишь взгляд?
родина моя, родина - обернись...
... разрешение от обетов дано мне.
я вернулась к тебе, моя родина,
выцвели твои флаги, и покрылось патиной серебро.
что ж никак не очнешься от сна,
что же ты все не сменишь курс?
родина моя, родина - безумная птица...
...путь мой тенью скрыт.
я вернулась к тебе, моя родина,
ставшая берегом океана смерти,
что же ты до сих пор пьешь эту воду?
что же никак жажду свою не утолишь?
родина моя, родина - я тебя не прощу...
...я буду служить тебе.

а имперцев из системы выбили, обошлось.

21:29 

Кэсс: число три: Эрран

Эрран - весьма распространенное мужское имя в обоих культурах, впрочем, в Альянсе произносили Эрэн, но сути дела и значения имени (крупный четвероногий хищник, ближайший аналог - волк) это не меняло. имя это считалось традиционно мужским, женского аналога у него не было - волк считался воплощением мужественности и всех лучших качеств, присущих полу.
Эрраном звали моего старшего брата. как рассказать, каким он был? высокий широкоплечий парень, пошедший в кого-то из предков отца, с правильным, но широковатым и простоватым лицом, черноволосый и кареглазый, он едва ли привлек бы к себе внимание на людной улице - разве что за счет курсантской формы, которую носил с особым щегольством. но все же чем-то особым он не выделялся, хотя в детстве мне казалось, что мой брат - самый красивый из мужчин; отец в этом качестве как-то не рассматривался. не в этом было дело, не во внешности, не в том, что он был лучшим в школе и училище... но как сказать о том, почему он был лучшим старшим братом, которого можно себе представить? нас разделяло около восьми лет, но это ничему не мешало - едва я выросла из возраста детской и няниных забот, брат всегда был рядом со мной. во всех уличных играх мне находилось место, несмотря на то, что в компании брата были в основном ровесники. ребята вскоре привыкли, что вместе с их вожаком шляется мелкая сестренка, и относились ко мне бережно. а брат с удовольствием оставался со мной дома - и нам было чем заняться, мы сражались в военные симуляторы или таскали книги по стратегии из отцовского кабинета и изучали их вместе. брат объяснял мне непонятные термины и на пальцах разъяснял прочитанное. я не помню ни одной грубой шутки или насмешки, какого-то хулиганства в мой адрес, напротив, он часто брал на себя мои проделки и всячески покрывал меня перед родителями. отец обычно знал, кто на самом деле виноват, но делал вид, что верит Эррану. мы часто разговаривали - обо всем подряд, и в этом не было снисходительности старшего к младшей, я не чувствовала себя дурочкой в разговорах с ним. непонятное он объяснял так, как понимал сам. это не было признаком какого-то особенного отношения ко мне - он со всеми держался так. ровесники очень его уважали.
мы были очень близки. когда я перешла в школу второй ступени, Эрран уехал поступать в военное училище. в первом семестре курсантам разрешался один звонок в неделю - не более получаса, новобранцам не разрешали подолгу пользоваться ДС, и большую часть времени Эрран болтал именно со мной. на лето он непременно приезжал домой хотя бы на месяц, хотя приятели в это время вовсю пользовались статусом совершеннолетних и полагавшимся им как офицерам-курсантам бесплатным проездом, чтобы посетить Столицу и другие популярные планеты. нельзя сказать, что он был домашним мальчиком - как и остальные, он много времени проводил в школе и на улице, был завсегдатаем всех игр, которые устраивали дети городка, в том числе самых опасных, да и в любимую забаву, при которой нужно было по жребию задавать глупые вопросы офицерам полиции, рискуя получить взбучку от родителей, которым жаловались замученные полисмены тоже играл - и в свой черед удостаивался наказания. я, Эрран и отец - мы всегда прекрасно понимали друг друга, интересы и развлечения у нас были общими.
Эрран Ринто, командир эскадрильи Корпуса, был почти во всем противоположностью моему брату. утонченный интеллектуал из богемной семьи, каким-то странным капризом судьбы занесенный в армию и даже в элитное секретное подразделение, поэт и музыкант... ничего общего не было - он и выглядел по иному. среднего роста, стройный, хотя не казавшийся худым, какой-то очень легкий, словно всегда готовый взлететь без крыльев, скорее интересный, чем красивый - первое впечатление было скорее негативным. таких богемных красавчиков я недолюбливала. но - оказалось, что я неправа, он был совсем другим. его любили и уважали все, кто знал - тут было второе сходство с братом, но этим все и ограничивалось. уважали за песни и стихи, за смелость и терпение, с каким он относился к новичкам, за внутреннее достоинство, которое сквозило в каждом слове и жесте. Эрран-rain*, Эрран-птица - звали его, а птицей называли далеко не всякого, это прозвище нужно было заслужить.
он был прекрасным командиром, более того - он был одним из немногих, кто действительно дружил с Полковником. у них было много общего. но многолетняя дружба была разрушена тем же случаем, который сделал из Эррана ishe. я тогда почти не интересовалась происходящим в других эскадрильях, но суть дела была такова: Эрран получил приказ об уничтожении многолюдной планеты, отказался, Полковник надавил - другого выбора у него не было, достаточно было сделать поблажку одному, и с дисциплиной было бы покончено раз и навсегда. Эрран подчинился и выполнил приказ - но это было первой ступенькой на долгом пути вниз. Эррану вообще нечего было делать ни в армии, ни в Корпусе - он был слишком тонким и слишком живым.
когда мы сошлись близко, он уже был отъявленным диссидентом и дни его были сочтены - о чем знал он сам, и знал Полковник, но я не догадывалась. я с удивлением поняла, что влюблена в него за несколько лет до того - меня это удивило и испугало: во-первых, модификату вообще не полагалось испытывать подобных эмоций, во-вторых мое чувство было обречено на невзаимность, как думала я тогда. я никогда не считалась красивой - ростом с подростка, щуплая, с плоской грудью, слишком смуглой кожей и неправильным лицом; да и в интеллектуальном плане ничто не могло объединить нас - рядом с ним я была безграмотной девочкой-воякой, а Эрран даже учился в чем-то вроде Академии искусств, и путь летчика начал с должности испытателя. но - все оказалось иначе. нас на две декады по какой-то ошибке засунули на законсервированную базу на планет-форпосте, где ночью температура доходила до -100, да и днем высовываться наружу не рекомендовалось. в тесноте мы оказались лицом друг к другу - и что-то столкнуло нас.
он был много старше меня - и по годам, и по опыту, умнее и образованнее, но ни разу не дал понять этого, ни разу не рассердился на мою безграмотность или безоговорочную лояльность. мы не говорили ни о политике, ни об искусстве - он учил меня гадать по снежинкам, вытаскивал во двор, прикрытый куполом, смотреть, как встает солнце над заснеженными горами, пел что-то, что не пел остальным. за неполные две декады я поняла, что вросла в него, что у нас одна кровь на двоих.. но мы вернулись на основную базу-спутник, через декаду он отправился в очередной рейд - и не вернулся. мне сказали, что он погиб в бою. и еще многие годы мне казалось, что я умерла вместе с ним, лишилась всех чувств - я не подпускала к себе никого, исключением стал только Рин Эссох.
третий Эрран - точнее, Эрэн, но мне удобнее тот вариант имени, к которому я привыкла раньше, встретился мне уже в Альянсе. первая встреча была смешной - я сидела на подоконнике одной из рабочих комнат моего отдела конструкторского бюро, когда в помещение совершенно бесшумно вошел некий тип - я увидела его только боковым зрением, и, попытавшись вскочить, свалилась. незнакомый тип в форме СВБ подал мне руку, я встала и обнаружила, что ростом ему в лучшем случае по грудь - таких долговязых мужчин я еще не встречала, он был даже выше Полковника - но раза в полтора шире в плечах. грубый, нетерпимый, несдержанный хам - таково было мое первое впечатление, впрочем, его я не изменила до конца жизни, ибо грубым хамом он был всегда. глава СВБ Эрэн Сетх был человеком, развязавшим Последнюю войну, и с ним мне приходилось общаться слишком, на мой вкус, часто. в согласительной Комиссии и временном Правительстве он был нашим непосредственным начальником, дружил с Полковником, так что деваться от него было некуда. язвительный, всегда готовый сказать гадость, довести до истерики - нет, он мне не нравился, хотя умом я понимала, насколько верную политику он проводит, что я должна быть на его стороне... что ж, верна ему и нашему делу я была - а любви не было ни малейшей, и это было взаимно.
в Альянсе он считался классически красивым мужчиной - мне же так, помилуй небо, не казалось никогда. мне не нравились такие лица - широкоскулые, с крупным носом, резко очерченным подбородком и полными яркими губами, да и оттенок волос - черный с красным проблеском мне казался неестественным. сложен он был прекрасно, хотя под мешковатой одеждой заметить это было сложно, вдобавок Сетх слегка сутулился. лет ему было чуть побольше чем Полковнику - то есть, столько, сколько в принципе не живут, если ты не Император... мне было трудно воспринять его человеческим существом - скорее каким-то наказанием, ниспосланным судьбой.
я изменялась со временем - по привычкам, по вкусам и представлениям о правильном, и мы постепенно сближались, для этого потребовалось несколько сотен лет работы, фактически, бок о бок и пара авантюр, предпринятых совместно. в какой-то момент я начала считать его в числе близких друзей - привыкла постепенно к постоянному хамству и колкостям. он многое сделал для меня - все с той же грубоватой ухмылкой и едкими комментариями. двумя важным должностями - посла и консультанта по пропаганде на аннексированных территориях я обязана именно ему; он умел убедить, что у меня получится что-то, кажется, зная меня лучше меня самой. и - он ни разу не ошибся. потом была трагедия с его женой - и я неожиданно оказалась в числе тех немногих, кого он вообще подпускал к себе. нас объединяло не только пережитое вместе - но и боль потери. я знала, что это такое - когда теряешь человека, в которого врос, без которого не мыслишь себе жизни; я не могла утешить - но могла молчать рядом или пытаться отвлечь.
и много позже пришла любовь - неожиданно, нежданно, без единого к тому повода, не по моей воле... последняя в моей жизни и до самого ее конца. мы ушли почти одновременно - но я чуть раньше. он был огнем, металлом и ветром - огонь иногда обжигал, но чаще грел, и последние годы оказались согреты этим теплом. третий раз оказался счастливым...

* - читается раин

16:53 

Кэсс: Шеллар: заклятый друг

мы родились и выросли на одной планете, хотя вовсе не знали друг друга, ибо жили в разных городах, точнее, я в городе при гарнизоне, находившемся не так уж далеко от столицы (пара часов на машине), а Шеллар в столице. наши семьи не общались - для моей матери семейство, лет двадцать назад получившее наследственный титул, подходящим обществом считаться не могло, а у моего отца и отца Шеллара - он был видным ученым в сфере социологии - едва ли были общие темы для общения, они знали друг друга в лицо, а дети и вовсе не были знакомы.
потому мы встретились в училище, мгновенно узнав друг в друге земляков по акценту и загару. это была ненависть с первого взгляда, причем с одной стороны - мне заносчивый мальчишка из новопроизведенных во дворянство был интересен мало, и каких-то эмоций не вызывал. после первых попыток общения я забыла бы про него - но нас определили в одну группу, жили мы на одном этаже, а потому встречались по нескольку раз на дню. налаживанию отношений это не способствовало. Рэд Шеллар - представлялся он всегда по фамилии, гордясь ей, так его и стали звать даже приятели - был моим перманентным кошмаром, хотя, пожалуй, это слишком громко сказано, но досаждал он изрядно. дурацкие мальчишечьи шалости - вырвать из рук учебник или кристалл, нажать на кнопку выключения обучающей консоли или дернуть за нос, как в школе первой ступени - чередовались с более грубыми выходками. несколько раз он сбивал меня с ног или отвешивал увесистые оплеухи; это ни разу не оставалось безнаказанным - физически я была посильнее его, да и драться выучилась еще в школе на занятиях по военной подготовке куда лучше. в очередной раз отколошматив наглеца, я отряхивала руки и забывала о нем до следующей встречи. что рассчитывать на то, что после очередной драки он успокоится и сделает выводы, не приходилось - нужно было убить его, чтобы он перестал, а неприятностей мне не хотелось.
Шеллар очень гордился титулом, который получил его отец. в училище таких урожденных дворян первого поколения было не так уж и много, большинство старалось держаться в тени и добиваться уважения успехами в учебе и спорте - Шеллару же соображения на это не хватало. отец его написал некий сомнительный фундаментальный труд о наследовании социальных признаков, теория была признана основной и включена в программу обучения, но даже мы понимали, что теория, мягко говоря, глуповата - наследование интеллекта, благонадежности и прочих факторов казалось нам завиральной идеей. вот за эту заслугу он и получил титул - по сравнению с остальными, чьи родители сотнями поколений служили государству в армии, деяние папаши Шеллара смотрелось бледновато - но сыну так не казалось.
амбициозный, честолюбивый и тщеславный мальчик, он осознавал, что рядом со многими проигрывает во всем - в манерах, в воспитании, в уровне развития; но больше всего ему досаждало то, что своеобразного аскетического шика, присущего детям из семейств военной аристократии он не понимал и не умел хотя бы подражать ему. для него благородство и роскошь были связаны неразрывно - как для родов промышленников, а в училище такие были в меньшинстве. тем не менее, ему хотелось доказать всем, что он не то что не хуже - лучше. учился он великолепно, хотя это стоило ему большого напряжения - предметы, связанные с физической нагрузкой, а таких было много, давались ему плохо. были и проблемы с дисциплиной - вспыльчивый, порывистый и несдержанный, Шеллар не умел вовремя заткнуться с многозначительным видом, демонстрировавшим, что прав именно он, а не воспитатель или преподаватель. вступать в пререкания с сержантом, следившим за дисциплиной на этаже я считала моветоном - Шеллар же регулярно ввязывался в перепалки. я заказывала из дома книги, кристаллы с музыкой и травяной чай, к которому привыкла - Шеллар же самые последние популярные фильмы и мелкие предметы быта, дозволявшиеся нам - шикарное световое перо, навороченный браслет-коммуникатор и прочее; я обходилась тем минимумом, который выдавали всем - Шеллару вечно чего-то не хватало, быт училища казался ему слишком скудным.
по нашим ребячьим меркам я была не в пример более авторитетной и уважаемой в училище - на это играло и происхождение, и манеры, и все полученное мной воспитание; для Шеллара это было нестерпимым. почему именно меня он выбрал в объекты ненависти - я не знаю. может быть, играло роль то, что мы родились на одной планете и многие невольно сравнивали нас. и Шеллар этого сравнения не выдерживал.
смешно сейчас смотреть на все эти иерархические и статусные мелочи, которые так много определяли в те почти детские времена - но это было актуально для нас.
позже Шеллар признался, в чем было дело - я с высокомерием девочки из очень хорошей семьи игнорировала его до тех пор, пока он не перегибал палку, а ему хотелось внимания,признания, может быть, даже дружбы. мне же все это было непонятно и неинтересно, я ни разу не взяла на себя труд подумать, в чем же дело. он нападал - я давала сдачи, и этим общение ограничивалось. даже скандал с его заступничеством ничего не изменил - я поблагодарила его, но и только, и впредь не замечала.
после выпуска из училища жизнь развела нас, как мне казалось, навсегда; но в Корпусе я увидела его едва ли не в первый день - уже в качестве командира звена. Шеллар уставился на меня, как на призрак из прошлого - я тоже. тем, что он был старше по званию - несмотря на то, что мы были ровесниками! несмотря на разницу в происхождении! - меня задело, хотя я и постаралась не показать виду. триумф Шеллара продлился недолго - скоро мы сравнялись в звании, и до конца службы уже были на равных; впрочем, оставалось состязание по результативности действй. однако, очень долго мы по молчаливой договоренности игнорировали друг друга, ревностно следя за успехами соперника.
на мой вкус, Шеллар был худшим из командиров. нет, в его эскадрилье всегда была безупречная дисциплина, и результатов они добивались прекрасных. но "попасть в эскадрилью Шеллара" означало остаться там навсегда - за несколько лет он переделывал любого новичка в послушный автомат, ограниченый в наборе реакций. так ему было удобнее, по-другому командовать Шеллар не умел. даже из весьма предсказуемого молодого модификата он делал полного робота - но зато проблем с дисциплиной не возникало. его ребят всегда можно было узнать по зажатости и манере всегда искать взглядом командира. он не руководил - он дергал за ниточки, и куклы подчинялись во всем.
столкнул близко нас шокирующий и дикий по меркам Корпуса случай. его эскадрилья и пара других возвращались с учений на одной из пограничных планет, в это время в соседнем секторе Альянс провел очередной рейд, как всегда с депортацией населения и убийством не прошедших отбор. их спецназ работал... эффектно, скажем так, и наша служба безопасности решила воспользоваться этим. им показали, что осталось от планеты, даже позволили спуститься на поверхность. служба безопасности не учла того, что один из подчиненных Шеллара, новичок, был родом как раз из того города, который демонстрировали. мальчик побродил по руинам родного дома, быть может, увидел труп кого-то из родных... подробностей не знал никто. вернувшись на базу, он сумел найти достаточное количество и комбинацию препаратов, позволивших сделать себе смертельную инъекцию смеси наркотика. каким образом он сумел обойти все психотехнические установки, препятствовавшие самоубийству - никто не знал. разбирательство было скандальным, служба безопасности и Полковник едва не перегрызли друг другу глотки, ища виновного; а по мнению пилотов, всецело виноват был Шеллар, ему полагалось помнить наизусть все подрбности личных дел подчиненных.
его и без того недолюбливали. тут от него попросту отвернулись все. и без того убитый всей историей Шеллар оказался в вакууме - и никто не стремился прийти ему на помощь. явная несправедливость ситуации взбесила меня - хотя я давно была уверена, что на такое чувство уже не способна. я перессорилась с половиной Корпуса, доказывая им всю подлость и недостойность такого поведения; меня не поняли.
я помню полутемный пустой бар, где Шеллар молча глотал спиртное, стакан за стаканом - алкоголь на него почти не действовал, как и на прочих. я пригляделась - он вдруг утратил всю заносчивость и апломб, словно вымерз изнутри. опустошенный, бессильный человек... поднял на меня глаза, на лице промелькнуло что-то вроде "пришла поглумиться?" - и сделал очередной глоток. он не слышал моих слов, не реагировал - словно меня и не было рядом.
- ello, - сказала я вдруг, кладя ладонь поверх его, и в глазах что-то впервые дрогнуло, он поежился... - ello, послушай...
не знаю, что толкнуло меня на эти слова - мучительное чувство несправедливости, ледяная боль, которой пропитался бар, моя взбалмошная и иррациональная натура... неважно; он начал слушать меня, мы говорили и пили поровну, и закончилось все, разумеется, очередным погромом и пожаром в баре и карцером для обоих - это было позволительно в подобных случаях, даже как-то поощрялось. хрупкая психика пилотов требовала более дорогой, чем обстановка бара, починки и в таких погромах мы спускали агрессию, которой всегда было многовато. после этого Шеллара приняли, как обычно, никто не припоминал ему инцидента, и постепенно он пришел в себя.
каким он был? невысоким, узкоплечим, с узким лицом со слишком тонкими чертами, словно скульптор увлекся, ваяя бюст; пепельноволосый и сероглазый, как многие наши мужчины. он носил забавную прическу, оставляя пышную челку и накоротко состригая затылок и виски. челка падала на глаза, он вечно поправлял ее картинным, отточенным жестом. эта отточенность была в каждом его движении, оттого они казались чуть неестественными и скованными, но это не производило неприятного впечатления, скорее, наводило на мысль о сдержанности. пожалуй, он был красив - четкие черты лица, изящная фигура, красивые скупые движения - только жестикуляция была более щедрой, он гордился формой кистей и предплечий, и охотно демонстрировал их.
как я узнала позже, случай с подчиненным заставил его пройти заочное обучение на психолога; и навык ему, увы, пригодился. в эпопее осажденного гарнизона Шеллар работал мастерски, держа в кулаке всех, контролируя ситуацию вокруг себя и умело манипулируя нами - то провоцируя кого-то на мелкий срыв, предупреждающий более серьезный, то на откровенность; успокаивал, дразнил и поддерживал каждого. но ему помочь не мог никто - среди нас не было другого психолога; и когда все окончилось успешно - пришла эскадра, противника выбили с планеты и спасли тех из нас, кто уцелел до этого дня, он сломался. остальные отделались месяцем-двумя в спецклинике (хотя для меня последствия были куда более плачевными, но сейчас не об этом речь) - Шеллар из нее так и не вернулся. что с ним стало - ушел ли он в отставку или так и умер в клинике, мы не знали. спрашивать было не у кого, у нас сменилось командование - после этой истории и Полковник решил распрощаться с Корпусом, которому отдал не сотни - тысячи лет жизни, его заместил Эрг, третий из оказавшихся в невезучем гарнизоне, но самый крепкий из нас... во всей этой сумятице мы, уже относительно придя в себя, не смогли получить нужную информацию.

21:30 

Кэсс: число три: род Эссох

три - основное число счета: три такта сердцебиения, три основные стороны света, три возраста - детство, зрелость, старость... три - прекрасное число для любого предприятия; четвертый - лишний. но в моей жизни это число повторялось с каким-то особенным упорством - события, люди, места...
род Эссох, получивший свою фамилию от некрупного хищного животного с диким и независимым характером (можно назвать его кошкой; это несущественно) был одним из наиболее древних и знатных военных родов в государстве. в незапамятные времена... впрочем, для кого незапамятные, а для кого и - времена молодости Императора и будущего Полковника, а в то время наследника одного из не менее знатных родов, баронесса Эссох - "дикая кошка" - прославилась на все государство в качестве капитана флагмана эскадры ВКС. в этом роду особенно блистали женщины, так уж повелось.
первым встреченным мной отпрыском рода был немолодой уже мужчина, второй или третий сын. Вэл, Вэллирэн Эссох - тип с прескверным характером и не менее скверным личным делом, совершивший головокружительный прыжок от командира эскадрильи до рядового пилота. причины были банальны - наркотики и регулярные тяжелые нарушения дисциплины; будь он из другой семьи - вылетел бы вон из Корпуса, но ради фамилии его оставили.
и отдали в подчинение мне, только что ставшей командиром звена из трех машин, включая меня же; то есть - под командой у меня были двое. впрочем, Вэл Эссох успешно заменил мне пятерых. вторая была спокойной, насколько это вообще было возможно для нас, покладистой и разумной женщиной немного постарше меня по годам, и хлопот не доставляла, напротив, временами у нее было чему поучиться. Вэл же счел перевод в подчинение "соплюхе" младше его раз... трудно сказать во сколько, как несправедливое наказание. надо сказать, тут мы во взгляде друг на друга сходились полностью - пожалуй, в этом, и ни в чем больше.
когда-то он был таким же, как я - щеголеватым, дисциплинированным, ограниченным во многом карьеристом. я ненавидела в нем то, чем могла стать; он во мне - то, чем был сам. мы не могли бы найти общий язык никакими способами. я была слишком молода, он - слишком стар; бескомпромиссность молодости и негибкость старости пролегли меж нами двумя барьерами.
чуть выше среднего роста, пепельноволосый - на затылке и висках серебристыми искрами мелькала седина, пугающе хрупкий, почти изможденный, с прозрачно-серыми глазами; тонкие резкие черты излишне худого лица, на тонких, в трещинах, губах - вечная саркастическая ухмылка - таким он мне запомнился. в молодости, наверное, он был привлекателен - но с годами это исчезло, хотя его и нельзя было назвать отталкивающе некрасивым. скорее, он был неприятным. вечно небрежно одетый - рукава кителя без зажимов на запястье, брюки измяты, а ботинки не вычищены, хотя, казалось, трудно спрятать обувь от неприметного, но вездесущего обслуживающего персонала, вечно навеселе или под кайфом. в разговорах он был груб - только методика "грубое слово=карцер" отучила его от употребления слов "соплюха", "малолетка" и тому подобных. если мне доводилось отдавать ему распоряжения, я не спускала пальцев с кнопки вызова патруля на браслете - и не раньше чем через год это возымело хоть какой-то эффект. это было дрессурой, а не общением - но другого пути я не видела.
он погиб неожиданно и странно - я бы скорее могла предположить, что он загнется от передоза или отказа нервной системы, нашей "профессиональной" болезни модификатов. но нет - он погиб на учениях, в тренировочном полете, во время грозы. в истребитель ударила молния - и сигнал пропал с мониторов диспетчерской. обломков машины не нашли...
до следующей встречи с кем-то из этого рода прошло лет четыреста. нет, у нас служили и другие отпрыски этого семейства, но мы не пересекались близко. а вот старший группы техников, приемный сын семейства, по обычаю, получивший фамилию, но не титул и права наследника, неожиданно оказался удивительно важным и значимым для меня человеком. мы редко сходились с техниками, хотя и не портили с ними отношения, уважая их профессионализм и блюдя свою выгоду. Рин - полное имя было Ринно, старинное и малоупотребляемое - Эссох всегда был где-то неподалеку; я помнила его в лицо, но не знала ни имени, ни фамилии. но во время одного из рейдов мы оказались связаны одним на редкость неприятным и тягостным делом. об этой истории я расскажу как-нибудь в другой раз; но Рин Эссох стал для меня ello* - братом. только второго (и последнего) человека в жизни после гибели моего родного брата я назвала так. как ни удивительно, он был похож на Вэла, хотя, насколько я знаю, был сиротой, усыновленным семейством в соответствии с манерой знатных родов брать на воспитание детей, оставшихся без родителей.
тоже не особенно высокий и крепкий - худощавый, легкий, подвижный, с серебристо-серыми глазами, тоже пепельноволосый - он был другим. во-первых, он не был модификатом, что само по себе означало совсем иной склад личности. в отличие от нас, он был настоящим человеком с полноценными эмоциями, был способен радоваться и грустить, усваивать какой-то опыт, изменяться. ему не было и ста - но Рин был куда старше меня, хотя по годам я годилась ему в прабабушки. удивительно теплым и живым он был - может быть, мне так казалось по контрасту с собой, но каждый разговор, каждая встреча были - глотком свежей воды, инъекцией желания открывать глаза и жить дальше.
нас многое разделяло - опыт, должности, черты характера, но и многое связывало - воспитание, место службы, происхождение с одной планеты. на какой-то период Рин стал единственным человеком, с которым можно было хотя бы пытаться делиться наболевшим; получалось плохо, мы не умели этого - но и сами попытки приносили облегчение. он умел слушать, не перебивая, не задавая лишних вопросов, лишь временами опуская веки в знак согласия, или вскидывая ресницы - недоумение; ладонь ложилась поверх ладони, и теплое elle** - сестренка - звучало не только в словах, но и в улыбке, в каждом легком порывистом жесте.
он ушел в отставку по возрасту и вскоре умер, вернувшись на родную планету; расставание было болезненным для обоих - мы старались улыбаться друг другу, хлопали ладонью об ладонь, обещали связываться, зная, что едва ли это продлится долго. я даже получила несколько писем, отвечала на каждое, мучительно подбирая слова, но последнее до адресата не дошло - Рин умер, сгорев где-то за год заката долгой и плодотворной жизни, как обычно и случалось. умер еще один мой брат - названый, но не менее от этого родной и близкий.
третьей и последней из рода Эссох стала баронесса Мэирэл, чья слава, пожалуй, превзошла славу "дикой кошки". до определенного момента жизнь ее была ничем не примечательна - пятьдесят лет службы в ВКС, замужество, рождение сына, обычные обязанности и развлечения высокопоставленной светской дамы. однако, началась Последняя война, сын попал в плен, родителям пленных было предложено позаботиться о своих детях не требованиями к государству об обмене пленными, а самим сделать все для прекращения войны. Мэирэл сделала выбор между лояльностью и жизнью ребенка, муж попытался воспротивиться ее отъезду на фронтир - что ж, она выбрала между мужем и сыном; имперская пресса сделала ее одиозной фигурой, Серой Вдовой, мужеубийцей и предательницей - ей было все равно. она сама привела к планете, на которой находился лагерь для военнопленных частный корабль - и она прибыла не одна. матери, сестры, жены других пленных - около тридцати женщин, аристократок и простых гражданок приехали с ней. они ехали наобум, не зная о противнике ничего, кроме пропаганды - "мутанты, монстры, убийцы", зная лишь, что их детям обещана жизнь. их прозвали "бабским легионом" - но уважали; вчерашние благородные дамы работали санитарками в наспех развернутых госпиталях, жили так же, как остальные. Мэирэл была их негласным лидером, и смотреть, как она преодолевает страхи и предрассудки было удивительно приятно. она заставила меня гордиться женщинами нашей страны.
высокая, статная, с широкими бедрами, тонкой талией и пышной грудью - идеальная фигура по нашим меркам - с гривой черных волос, отдельные пряди которых были выкрашены в рыжий, она была удивительно хороша собой; но это было не самым важным - она была умна, терпелива, мудра. Мэирэл Эссох - от фамилии мужа она отказалась - воплощала в себе все лучшие женские качества, а вот недостатков у нее было удивительно мало. пожалуй, к ним можно было отнести излишнюю доброту и вечное стремление решить все наиболее гуманным образом; в условиях войны это не всегда было реальным - но переспорить Мэирэл, в очередной раз защищавщую кого-то, было затруднительно.
она прожила долго, вошла в состав согласительной Комиссии, а потом и временного Правительства, улаживавших дела на аннексированных территориях и выступавших посредниками между двумя сторонами, впоследствии занимала некую высокую должность в координационном Совете Альянса, хотя и не входила в число координаторов - кажется, занималась социальными вопросами. именно это, а вовсе не война и не политика, было ее призванием.
яркая, сильная и смелая женщина... с ней всегда было приятно работать и отдыхать вместе. она была надежной, верной, быть может, немного излишне вспыльчивой или упрямой в трудных ситуациях - но это было мелочью. ей доверяли, ее уважали на обоих сторонах, ее репутацию в Империи не смогли очернить и самые клеветнические статьи в прессе. она же только посмеивалась - "как, меня опять объявили врагом государства? каким же номером? только третьим? я в огорчении..."
я не хочу говорить об ее смерти, скажу только, что это была слишком мрачная и тягостная история, повлиявшая на жизнь слишком многих; но я не хочу вспоминать об этом - для меня она навсегда останется такой, как я увидела ее в первый раз: высокой женщиной с размашистой походкой, с гривой волос, развевавшихся на ветру, с немного робкой, но открытой и приветливой улыбкой. Мэирэл, мое число три... радость дружбы и боль потери... laed! ***

* - читается элло
** - читается элле
*** - читается лаэд (пока, до встречи)

00:30 

Кэсс: модификаты: 1

те или иные процедуры модификации проходили не только военные, но и гражданские лица. многие считали удобным для себя вживить чип, позволявший управлять автомобилем без помощи рукояти и переключателя скоростей; приемники, модули обработки информации и прочую бытовую мелочевку ставили себе все, кто мог это позволить. быстрая безболезненная процедура делала это удовольствие доступным и обыденным.
однако, это едва ли можно было назвать настоящей модификацией; большинство имплантов из арсенала военных было категорически закрыто для гражданской публики из соображений секретности.
первым чипом с контактным разъемом каждый будущий пилот обзаводился на третьем курсе перед практикой; операция не причиняла никаких хлопот. небольшое отверстие на левом виске, которое легко было замаскировать стрижкой - вот и все дела; это было обязательной процедурой и для военного, и для гражданского факультета.
в обязательном порядке делали операцию на глазах, делая ночное зрение, и без того хорошо развитое у расы, абсолютным, а скорость аккомодации - максимальной. ни яркое солнце, ни вспышка не могли ослепить прошедшего через эту процедуру. однако, после нее все же вырабатывалась неприязнь к солнечному свету. солнце не слепило, но зрение делалось чересчур контрастным, мы предпочитали защищать глаза очками. на этом для будущих пилотов гражданской авиации процедуры заканчивались, а для военных только начинались.
дальнейшее зависело от специализации. большинству заменяли височный чип, позволявший управлять самолетом посредством коротких мысленных команд, на более мощный. здесь уже требовалась некоторая адаптация, впрочем, здоровые молодые организмы переносили это без проблем. однако, несколько человек непременно вылетало после тестирования - особенности мозга не позволяли осуществить вживление чипа; их переводили на гражданский факультет, это считалось позорным. следующим этапом было внедрение контактной сетки в роговицу или радужную оболочку глаза - я затрудняюсь сказать точно; результатом было отображение всех показателей навигационной панели на сетчатку при опускании век.
последующие процедуры были сугубо добровольными, однако, от них напрямую зависела карьера. тот, кто планировал отдать армии пятьдесят-сто лет жизни, как правило, редко соглашался на них: впоследствии могли возникнуть проблемы со здоровьем. я же планировала идти до конца, а потому прошла все возможные ступени модификации. все они осуществлялись постепенно, каждая была все более дорогостоящей, а отбор на нее более придирчивым; однако, мне повезло - здоровье позволило дойти до конца.
изменение структуры костей и их состава, которое влекло за собой изменение массы. я весила где-то раза в полтора больше нормы; впоследствии это удивляло многих: при своем росте младшего подростка, я казалась посторонним невесомой - однако, подняв меня на руки, они обнаруживали, что это не так-то легко. кости обретали прочность и большую, чем обычно упругость - это должно было обеспечить меньший травматизм, однако, вовсе не гарантировало неуязвимости: много позже мне в случайной драке сломали ключицу - и, кажется, это не стоило нападавшему особого труда; впрочем, он был десантником, а их модификации были едва ли не самыми мощными. первичные процедуры над периферической нервной системой, изменявшие скорость реакции, над мышцами, которые должны были соответствовать измененным скелету и нервам.
все это не давалось даром - каждая процедура требовала адаптации, которую затруднительно было назвать приятной или легкой; часы работы на тренажерах и инъекции неких гормональных препаратов, особая диета - сплошь отвратительные на вкус коктейли и пресное месиво витаминной биомассы... это были мелочи. расстройства вестибулярного аппарата в этом периоде времени доставляли больше дискомфорта; фантомные боли, временные расстройства восприятия сопровождали период адаптации - он занимал около года. потеря квалификации нам не грозила, каждую новую возможность нужно было отрабатывать на тренажерах до полного привыкания. а тренажеры с удивительной достоверностью имитировали реальные бои и пилотаж.
описанный выше комплекс процедур не считался чем-то особенным, уделом элиты. нет, это был базовый курс для пилота истребителя или курьера, без него не имело смысла садиться в кабину самолета. обычная нервная система попросту не справилась бы с управлением - недостаточная скорость реакции, затраты времени на ручное управление...
о том, какие модификации проходил пехотинец или десантник, я отчасти знала от брата. все вышеописанное - плюс куда больший акцент на мышечную силу и прочность скелета, расширение диапазона слуха, зрения и обоняния. для офицеров был обязателен имплант командной системы, позволявший передавать приказы солдатам, не тратя времени на вербальные коммуникации.
я проходила эти, самые первые, процедуры в гигантском центре на одной из планет среднего пояса. вместе со мной там присутствовало порядка восьми или десяти тысяч человек; центр работал не первое столетие. все делалось совершенно конвейерным методом - тесты, операции, адаптация, отработка на тренажерах, и так по кругу. какой-либо индивидуализации не было; разрабатывать отдельные программы и методики для тех, чьи тестовые показатели на грани нормы, считалось нерациональным - их попросту выбраковывали, как группу риска. таким образом армия лишалась некоторого количества вполне перспективных кадров - но мы хорошо знали, насколько бесполезно пытаться бороться с системой. медики не считали нас за людей - скорее, за полуфабрикат, который нужно рассортировать и обработать годный материал. нам не давали даже тех объяснений, которые мы, со своим образованием другого профиля, вполне могли бы уяснить: все изучали в школах и училищах хотя бы азы биологии, медицины, экстренной помощи и прочих естественных дисциплин. но никто не считал нужным объяснять хоть что-то.
короткая сводка - что будет сделано, какие могут быть последствия в первый период, на что стоит жаловаться, а что стоит терпеть - и не более того. нередко на задающих вопросы медики смотрели, как на говорящий шкаф - с удивлением и недоумением... "это еще и говорить умеет?" - читалось на лицах. с аристократией они соблюдали неукоснительную вежливость, но ничего кроме "это вне вашей компетенции", добиться от медиков было нельзя.
впрочем, мы считали такое обращение совершенно нормальным и единственно возможным - излишнее любопытство рассматривалось, как психологическая нестабильность и недисциплинированность, и никому не хотелось давать повод отбраковать себя на очередных тестах. все мечтали пройти до конца, выдержать все процедуры и забыть о них, как о страшном сне.
на этом этапе о вмешательствах в психику речи еще не шло. производили некую гипнообработку - по слухам, это касалось вопросов лояльности и дисциплины, но, как ни парадоксально звучит, нас это нисколько не интересовало. мы и не сомневались в своей лояльности, а к возможным коррективам на эту тему относились снисходительно - "пусть им будет спокойнее", под ними подразумевались разнообразные службы безопасности. довольно странно оглядываться на такую беспечность - но мы искренне верили в то, что ничего дурного от государства ждать не приходится; те, у кого были в этом какие-то сомнения, до центра просто не добирались: отбор по критерию благонадежности был достаточно жестким.
медики не очень-то стремились смягчать для нас неприятные последствия процедур; среди них бытовало убеждение, что чем меньше препаратов получает модифицируемый, тем яснее и нагляднее картина переносимости. между удобством для нас и для медиков выбирали медиков; мы обязаны были терпеть и стоически переносить тяготы... вот мы и переносили; редко кто-то просил обезболивающее или транквилизатор, это считалось почти что неприличным.
с тех времен мне хорошо запомнилась девчонка-тренер, руководившая у нашей группы спортивными занятиями; в ней на тот момент для меня воплотилось все неприятное, что было связано с пребыванием в центре. молоденькая, едва ли не младше меня, высокая и худая, как тростинка, с высоким пронзительным голосом... она умела достать, довести до бешенства - которое нужно было скрывать, зажмуривая глаза и стискивая зубы. у нее была программа для каждого - и горе проплывшему на одну дорожку меньше, или уменьшившему скорость беговой дорожки. своим визгливым голосом она пользовалась мастерски - ее боялись, и как только она вздергивала подбородок, чтобы наградить кого-то очередной серией воплей, остальные вжимали голову в плечи, а жертва немедленно обретала покорность и утрачивала всякое желание спорить. девчонка носила два длинных хвостика, короткие спортивные шорты, из которых смешно торчали тощие ноги с крупными коленками, и свисток на груди. смешно сказать, но мы действительно боялись ее свистка и следовавшего за ним крика...
много позже я поняла, что по-другому и быть не могло: боль в костях, вечное чувство недосыпа, головокружение и тошнота заставляли лениться, а это могло бы стать опасным. недостаточная нагрузка могла бы причинить порядочный вред здоровью, и позже это было бы уже куда сложнее поправить, вот и руководили программами такие нестерпимые совершенно девчонки, прекрасно знающие особенности нашего расширенного восприятия и бессовестно на него воздействующие. уговоры и взывание к здравому смыслу тут не помогли бы - здравому смыслу свойственно отступать перед стоном ноющего тела; страх же был лучшим аргументом. а если не помогал этот страх - в дело вступали тяжелые орудия: отчисление из-за несоблюдения режима автоматически перекрывало путь к карьерному росту и службе в элитных частях.
позже все сходились в одном - центр был тем, что хотелось забыть, как кошмарный сон; однако, это не произвело на меня должного впечатления - прекрасно зная, что эти модификации по сравнению с теми, что проходят пилоты Корпуса - цветочки, я все равно стремилась туда. и эта награда свою героиню нашла, мои усилия, увы, увенчались успехом. и все началось сначала - но, как я уже сказала, оказалось, что программа центра - курорт и отдых.

22:33 

Кэсс: чужаки

до поступления в летное училище мне не доводилось встречаться с представителями иных рас. разумеется, я знала о них - ровно столько же, сколько и остальные дети. однако, впервые с представителями одной из рас столкнулась лицом к лицу именно в училище. не сказать, что это был приятный опыт. сначала меня шокировал их облик - высокие, белокожие и беловолосые - только брови и ресницы были не снежно-белого цвета а чуть темнее, слишком крепко сбитые по сравнению с нами... но хуже всего были глаза - голубые или ярко-синие. это производило крайне тягостное впечатление, заставить себя взглянуть в эти противоестественного цвета органы зрения - это был тяжкий труд; и в то же время было стыдно за такую свою реакцию на наших верных союзников, доблестных бойцов и так далее. расизм осуждался безоговорочно - все мы служили одному государству, все были ему полезны, и расовой розни быть не должно было. и все же, все же...
впрочем, первое неприятное впечатление было с лихвой подтверждено дальнейшим опытом. мальчики (в их патриархальном обществе уделом женщины был домашний очаг и рождение детей, в военном училище они оказаться не могли), привыкшие решать все вопросы силой, с трудом расстававшиеся с клановой психологией, регулярно становились зачинщиками конфликтов. при физической силе, свойственной этой расе, один парень представлял собой серьезную проблему даже для двух или трех наших, но они сбились в пару стай человек по пять, и вовсю пользовались преимуществами.
командир училища проводил в жизнь очень специфическую политику, по которой во всех конфликтах воспитатели и преподаватели принимали сторону чужаков. разумеется, это не способствовало ни дисциплине, ни порядку - но в противном случае вставал вопрос о расизме, этого обвинения все боялись, как озерной воды. мы боролись, как могли, тоже объединяясь в стаи, чтобы дать отпор наглым и грубым чужакам. охотно верю, что это так и было задумано - при всей громкой демагогии о единстве в борьбе и общих интересах, правящим кругам невыгодно было истинное единство интересов. две планеты, которые заселяли hagerrat*, были весьма скудны ресурсами, они вынуждены были расплачиваться за необходимое сырье, которого не могла дать родная система, своими детьми, отдавая их на службу в армию; но каждый вопрос о расширении зоны жизни неуклонно проваливался в парламенте под предлогом "это может вызвать беспорядки". разумеется, оно непременно вызвало бы их - такого соседства не хотел никто.
если это было продуманной политикой государства, то умной и рациональной - простыми средствами достигался очень большой эффект. вырвавшиеся из клановой дикости мальчишки пребывали в убеждении, что кто кого отлупил - тот и прав, их достаточно долго не разубеждали в этом, и, оказываясь в непривычной среде, они утверждались, как могли - кулаками. нас же наказывали за то, что мы давали им заслуженный отпор; разумеется, вскоре каждый преисполнялся тихой стыдливой ненависти - пресловутого расизма мы стыдились, но множественных тычков и зуботычин, а также выволочек от воспитателей, простить не могли. это не афишировалось - но и не забывалось до конца жизни.
очень показательным стал случай, по которому вступившийся за меня земляк и однокурсник Шеллар - четверо из очередной стаи наехали на меня, желая слегка поколотить и извалять по полу спортзала - получил выволочку, о которой вспоминал вплоть до самого выпуска. его обвинили в нарушении распорядка, в демонстрации расизма и еще в парочке смертных грехов. обозленный и выведенный из себя Шеллар в конце концов заорал на командира училища, самолично разбиравшегося с инцидентом (на пару с хлипким, но темпераментным Шелларом мы, вооружившись парочкой гантелей из спортинвентаря мы нанесли банде не серьезные, но ощутимые повреждения - кто-то получил гантелей по зубам, кто-то по плечу, в общем, компания ретировалась при виде одного из сержантов-воспитателей) "А что мне было делать - к ним присоединяться?! Впятером на одного, да?!". тут командир осознал некоторую странность своих претензий и перестал угрожать отчислением, ограничившись дисциплинарным взысканием и нотацией о недопустимости подобных конфликтов впредь.
впредь конфликтов и не было - мы бы и второй раз взялись за гантелю или штангу, только на этот раз сразу, а не после переговоров на повышенных тонах. а потом настала сессия, все были загружены донельзя, после сдачи экзаменов - присяга; а нахальным hagerrat к тому времени вдолбили в голову, что офицеру-курсанту невместно поднимать руку на другого офицера-курсанта иначе как в честном спарринге. курсантские погоны на плечах заставляли их держаться в рамках своего кодекса чести - надо сказать, крайне жесткого; следовали они ему неукоснительно.
однако, осадок остался, и впредь мне никогда не приходило в голову завязывать дружбу или попросту сближаться с кем-то из них.
других чужаков я видела лишь издалека, и описать могу только две расы. первая - амфибоиды, которым на суше приходилось носить полные скафандры, заполненные жидкостью-носителем кислорода, вторая - прямоходящие рептилии с кожей, покрытой мелкой сухой чешуей. обе расы нуждались в трансляторах для имитации звуковой речи, мышление их было странным и непостижимым. рептилий использовали в качестве обслуживающего персонала военных баз на планетах, где была слишком высокая температура - холод был для них губителен, а жару они переносили с удовольствием, будучи холоднокровными. предназначения амфибоидов я не могу припомнить - кажется, они были некими техниками; мне не доводилось с ними пересекаться по делам, а в бары и прочие места отдыха основной расы они, как правило, не ходили - наши пища и напитки не годились им, музыки и танцев они не понимали, да и драться не любили.
беловолосые hagerrat же служили в регулярных войсках, любили выпить и плотно покушать, потанцевать и подраться - они были гораздо ближе к нам, чем остальные расы. пользуясь своеобразной неприкосновенностью среди остальных, драк они вдоволь не получали - но тем с большим удовольствием вступали в словесные стычки, рано или поздно приводившие к желанному мордобою, но уже разрешенному, при двух свидетелях оскорбления и вызова.
драки заканчивались с переменным успехом - hagerrat брали силой, мы - ловкостью и гибкостью. от нас их отличал внушительный слой подкожного жира - они не казалась толстыми, но мышечный рисунок не был заметен даже на груди и плечах. они выглядели монолитными - текучей, быстрой белой тенью, обладающей отнюдь не бесплотной силой. говорят, на спор один из таких пробил кулаком переборку корабля; вполне возможно, что это преувеличение - но достаточно показательное. но гибкости им, несмотря на первое впечатление, недоставало - именно за счет этого наши и могли выиграть какой-то из кулачных боев. в драке они всегда соблюдали строжайший собственный кодекс, это уважали, и тому, кто провел запрещенный прием, не светило ничего хорошего от обеих сторон.
лица у них были почти человеческие - но слишком широкие и тяжелые, с крупными носами и тяжелыми подбородками, не похожие на наши. да еще и голубые глаза. с белой кожей можно было примириться, да и с белыми волосами (и среди нас встречались светловолосые, хотя и другого оттенка, темнее) - но не с яркой голубизной глаз. голубые глаза были у морских рыб - символа смерти, и отделаться от лезущей на поверхность ассоциации было затруднительно, предрассудки были сильнее нас. да и анатомия - эта восковая гладкость черт отталкивала, вдобавок, у них рано начинала расти борода и волосы на теле; большинство избавлялось от нее, но некоторые щеголяли волосатыми руками из-под закатанных рукавов мундира, это вызывало странное и тягостное ощущение неправильности.
они были бесшабашно смелыми - трусость считалась худшим свойством мужчины, и никто не рисковал обвинять их в ней; гордыми - хотя и затруднительно было понять их понятия о достойном и позорном. так, подлость в адрес врага могла считаться проявлением военной хитрости, а могла - поводом для бесчестья и изгнания из рода, все зависело от сложной системы обычаев и критериев. мы редко затрудняли себя раздумьями на эту тему - просто запоминали, что нужно избегать любого hagerrat, остальное нас не волновало. при случае вступали в драку - стерпеть оскорбление означало не только покрыть себя позором, но и обеспечить себе "веселую" жизнь на многие годы вперед в качестве объекта для насмешек и издевательств; к проигравшим в поединке это не относилось: принял вызов - значит, мужчина, а дальше как судьба решила. после забав детских лет (присяга для них была равноценна совершеннолетию) с женщинами они в драку не вступали никогда, и немалым удовольствием было, собравшись коллективом в три-четыре девушки, дразнить какого-нибудь драчуна в баре, зная, что он максимум ответит встречной насмешкой, но этим и ограничится. однако, насмешек определенного рода (связанных с расовыми отличиями) обе стороны тщательно избегали. дразнили по-иному: тугодумами, молчунами-безъязыкими, балбесами, способными только кулаками махать, повышенно агрессивными...поводов хватало.
однако, те, кому выпадало оказаться с кем-то из них в бою или плену, обычно меняли свое отношение к "рыбоглазым". кодекс чести их был суров и непоколебим, и любой скорее покончил бы с собой, нежели пошел на предательство, начал паниковать или попросту выказал бы признаки страха. сами они не видели ничего ужасного в смерти, но в качестве командиров следовали принципу нашей расы "всегда бороться за спасение каждого из своих", и если для наших офицеров это зачастую было простым трепом, то офицеры hagerrat не тратили слов попусту - они действительно были готовы бороться за каждого на деле. возможно, поэтому ни один из них не поднялся выше уровня среднего командного состава. впрочем, они и не стремились: дело мужчины война, пусть планами тешат себя старики и неспособные держать оружие в руках.
мы не любили их, они платили нам тем же - но лучших товарищей в бою не могли себе представить.


* читается хагеррат

19:39 

Кэсс: детство: тайна

в нашем доме в каждом глотке воздуха чувствовался некий едва ощутимый, но отчетливо распознаваемый привкус тайны.
первая тайна была связана с отцом. из обрывков его разговоров с матерью, точнее, из ее коротких и высказанных в подобающем знатной даме мягким светским тоном упреков я сумела понять, что некогда отец был далеко не последней фигурой при дворе. в качестве штабного военного из древнего рода военной аристократии он делал карьеру, жил на столичной планете, щеголял на всяких приемах... ему было уготовано блестящее будущее. это было едва ли не самым важным аргументом для моей матери, когда она соглашалась на его предложение. однако, не более чем через двадцать или тридцать лет - тогда еще только родился мой старший брат - отец вдруг оборвал карьеру, сменив должность в штабе на должность интенданта базы на родной планете, расположенной в среднем поясе. от нее до Столицы было не менее двух недель на весьма дорогостоящем рейсе - или около месяца на чартерном, останавливавшемся у каждой крупной планеты по пути.
насколько мне удалось понять, мать до конца жизни не узнала о причине такого решения мужа, и не приняла его, но правила жизни аристократии требовали от нее покориться решению мужа. у нее был выбор, конечно - вернуться в дом родителей, негласно разорвать отношения с моим отцом и жить отдельно. но это не приветствовалось ни в каких случаях, а моя мать была слишком тщеславна, чтобы избрать подобный путь. она отправилась на Алгеду, однако, всю жизнь изводила отца тихими, но навязчивыми упреками. жизнь первой дамы гарнизона не удовлетворяла ее амбициям. она вспоминала о придворном великолепии, представляла, какого положения добилась бы семья, не взбреди отцу в голову испортить все на корню, и чувствовала себя обиженной.
третья дочь крупного промышленника, она не нуждалась ни в чем, кроме блеска света и почестей, которые получала бы она, посещая с отцом какой-либо прием. и именно этого ее лишили, предоставив взамен чужую пыльную планету в глухой провинции, общество местной знати, которую она считала людьми второго сорта, доходящие не сразу и не скоро слухи о бывших подругах... старшие дети (я и мой брат) нисколько не разделяли ее интереса ко всей этой мишуре, твердо определив для себя, что пойдут путем отца - выберут военную карьеру. мне трудно упрекать ее, и все же ничего, кроме брезгливой жалости, эта сторона материнского характера у меня не вызывает.
итак, в доме была тайна, связанная с отцом. он ни разу не ответил на вопрос, ни разу не дал понять, в чем дело. мы никогда не слышали от него ни слова, ни намека, позволяющего предположить, что он был чем-то оскорблен, или натолкнулся на некую информацию, лишившую его лояльности. мы росли в атмосфере классического патриотизма, автоматически вставали при звуках государственного гимна, и бредили о подвиге, за который получим награду из рук Императора. ни единым жестом и ни единым движением губ отец не дал нам понять, что по каким-либо причинам этого делать не стоит. свою тайну, несомненно, связанную с политикой, он унес с собой.
говорить на эту тему было бесполезно - отец улыбался и переводил разговор на другое, мать, может быть, и проговорилась бы однажды, но прекрасно знала, что этого отец ей не простит, а потому молчала. ни я, ни брат, не были с ней в достаточно доверительных отношениях, чтобы обманом или просьбой вырвать ответ; между собой мы обсуждали этот вопрос, но никогда не могли выбрать даже мало-мальски правдоподобной версии. позднее я поняла, что младший брат, любимец матери и поверенный ее тайн, посвящен в этот секрет. но тогда я уже не жила дома, а с братом у нас отношения были довольно натянутыми. он учился на дипломата, всецело разделял амбиции матери, а меня считал дурочкой. этой старой тайной дом был негласно разделен на две половины - на одной были я, отец и старший брат, на другой - мать и младший.
вторая тайна появилась позже, и связана была с гибелью старшего брата. почему отличник учебы, раз за разом лучший на курсе в офицерском командном училище, которому тоже (семейное проклятье?) светила самая прекрасная, быстрая и чистая карьера, после выпуска отказался от всех возможных для аристократа назначений, и выбрал десантный полк на самой границе, куда трудно было заманить хоть кого-то, я не знала. не знал и отец - после училища, по дороге в полк, брат заехал на несколько дней, у них был долгий и тяжелый разговор с отцом, из которого я знаю только, что брат так и не рассказал, в чем дело. категорически, под угрозой ссоры, он отказался отвечать на вопросы; отец принял его выбор - видимо, по себе зная, что бывают такие вещи, о которых нельзя говорить никому.
было ли это связано с какой-то информацией, которую получил брат, с его разочарованием в армии, с откуда-то неожиданно пришедшим отвращением к штабной карьере или во многом декоративной службе в частях внутреннего пояса - я могу только гадать. возможно, позже мы и узнали бы, в чем дело - брат не отличался стоическим упорством отца, и, остыв, наверное, рассказал бы хотя бы ему, что толкнуло его так резко переменить судьбу и броситься в самую опасную и грязную кашу, из творившихся в государстве. но этой возможности нам судьба не предоставила - через полтора года пришло извещение о смерти.
брат погиб в очередном конфликте с сепаратистами, вместе со всем своим подразделением, нам прислали короткое письмо, в котором содержались только общие казенные фразы "погиб геройски на защите целостности рубежей родины" и тому подобная стандартная чушь. было ясно, что погубило его принятое решение, а не снаряд или луч повстанца, ведь последуй он тому пути, что был ему предначертан происхождением и успехами в училище, ничего подобного не случилось бы.
это было второй тайной в нашем доме; одна походила на другую, и, может быть, одна была обусловлена другой. но если отцовская тайна была скорее интригующей, нежели трагичной, с тайной брата все обстояло иначе - в ней был нестерпимо горький привкус родной крови.
для матери это было трагедией; но еще большей трагедией стало то, что я с категоричностью подросткового возраста приняла решение о поступлении в военное училище. "ты погубил одного нашего ребенка, теперь заморочил голову второму!" - как-то бросила она в сердцах отцу, не догадываясь, что я слышу ее голос. упрек не был справедливым - в роду отца добрую пару тысяч лет все выбирали военную карьеру, его сестра и брат отдали военной службе по нескольку сотен лет, и то, что я не видела для себя иного пути, не было обусловлено желаниями отца. дело было в моем почтении к традициям рода, и в примере двух наиболее уважаемых мной людей - брата и отца.
оглядываясь назад, странно понимать, что обе эти тайны отразились на моей дальнейшей судьбе гораздо меньше, чем следовало бы. мне стоило бы сделать вывод о том, что в нашей стране и в нашей армии что-то не так, если уж такие люди, как отец и брат - оба люди чести, воплощение всего лучшего, что было в военной аристократии - избегают карьеры и близости ко двору, выбирая "жить в глухой провинции у моря". в этом, несомненно, вина отца - он воспитывал нас лояльными, патриотичными и безоговорочно верящими во все то, что звучало из новостных выпусков голо и уст учителей в школе. пытался ли он таким образом избавить нас от неприятностей, которые могли бы испортить нам жизнь - неважно; стремясь избавить нас от пути ishe* - диссидентов, наиболее презираемой категории населения - он сделал все, чтобы моему брату пришлось самому открыть для себя некую горькую правду. и, не будучи нисколько подготовлен к этой стороне жизни, к знанию о том, какой процент льющейся из динамиков информации - наглая ложь, как большинство солдат из простонародья, пошедшее на службу в армии, вдохновившись девизом "защити родину, добейся всего", считается пушечным мясом, разменной монетой в любом конфликте - натолкнувшись на эту изнанку великолепия, брат не сумел ни прогнуться под существующий порядок (отец воспитывал нас людьми чести), ни нарушить данную присягу. иногда я думаю, что он предпочел умереть, зная, что смерть освободит его от этого внутреннего конфликта.
но для меня все было совсем не так - брата убили подлые бунтовщики, мерзкие ishe, и я непременно обязана отомстить за него. все-таки мы были детьми своей эпохи и своего общества - нас легко было заставить думать именно так. очень легко боль и скорбь трансформировались в обострение лояльности, в желание мстить, поддерживая государственные устои; мысль о том, что моего брата убило наше государство, не могла зародиться в моей голове - ей попросту неоткуда было там взяться. в этом, несомненно, вина отца. он хотел для нас лучшего, и добился совсем обратного. сын умер, дочь сначала стала фанатичкой, а после и модификатом, для которого закрыт был уже путь назад и жизнь вне армии. и только младший сын, любимчик и воспитанник матери, преуспел в жизни, ни разу не споткнувшись на скользкой и кривой дорожке дипломата, где продуманная подлость считалась за достоинство, а честная прямота - за профнепригодность.
так две тайны нашего дома стали основой для трагедии. для отца все это оказалось тяжким грузом, он умер рано, не дотянув до трехсот, хотя медики обещали ему еще добрую сотню лет жизни. его настигло равнодушие к жизни и апатия, становящиеся толчком для тихого угасания - нередкий случай для расы, но то, что это случилось именно с отцом, было удивительно. он всегда был энергичен, бодр, легко увлекался чем-то - книгой, фильмом, спортом... видимо, именно осознание своей вины и невозможности исправить хоть что-то отбило у него всякий вкус к жизни. к сожалению, меня тогда не было рядом с ним - хотя не думаю, что я смогла бы что-то исправить. отец благосклонно отнесся к моему поступлению в летное училище и службе в регулярных войсках, но перевод в Корпус, которого я настойчиво добивалась с десяток лет, шокировал его, хотя он и скрывал это; в этом моем выборе он тоже винил себя, и дочь-модификат не радовала его взор.


* читается исхэ

18:34 

Кэсс: детство: страх

у любого страха есть удивительная особенность - то, что кажется нестерпимым, пока происходит, через некоторое время кажется менее значительным, умеренно страшным. должно быть, это напрямую связано с физиологией: часть реакции обусловлена только гормонами, всплеском, и когда они нейтрализуются, пропадает то, что заставляло дрожать губы и чувствовать, как взмокшие ладони вибрируют сами по себе, против воли.
однако, это правило имеет свои исключения. всегда есть нечто, что проходит с нами рука об руку до самой смерти, не делается привычным, не затухает, не притупляется. это может быть общим местом для многих - высота или вода, боязнь открытого пространства для выросших на планетах-мегаполисах или, напротив, боязнь замкнутого - для родившихся в среднем поясе или на форпостах. может быть сугубо индивидуальным, непонятным окружающим - мне доводилось знать девушку, боявшуюся инъекций; при том, что в случае самого болезненного вливания боль незначительна и быстро проходит, это кажется странным; встречался парень, который боялся открывать шкафы, другой перед сном блокировал видеофон, опасаясь, что среди ночи тот включится сам по себе.
мой страх тоже был не из распространенных, но причина его была ясна, я прекрасно помню, откуда она взялась. лет в пять или около того я в очередной раз забралась в родительскую гостиную. в ней меня привлекала голостена со стереофоническим эффектом присутствия; моя была дешевле, да и каналы принимала только детские. показывали фильм, один из многочисленных ужасов, богатых спецэффектами и создающих полное впечатление пребывания в сюжете; вдобавок, дорогая игрушка была оснащена проектором эмоций. в частности, поэтому меня к ней и не допускали - такая техника считалась вредной для дошкольников.
запретный плод сладок на вид, и тем слаще, чем строже запрет. выбрав момент, пока родители были заняты где-то подальше от гостиной, я уселась на пол перед голо и начала смотреть фильм. почти с начала, так что я быстро разобралась в сюжете. он был довольно банален. hestaveyi* - призраки умерших - весьма популярный миф, склонявшийся на все лады. призраки - белые туманные силуэты, плотные и горячие на ощупь - посещали тех, кто был виновен в их смерти... да и тех, до кого могли добраться. собственно, это единственный миф на тему загробной жизни, который я могу вспомнить. других и не было, да и к этому никто серьезно не относился - это был чистый вымысел, условность, созданная для фильмов ужасов, и не более того. нигде, кроме кинематографа и детских страшилок эти призраки не фигурировали.
тем не менее, просмотр фильма закончился плачевно. в конце фильма установка давала полную проекцию восприятия главного героя. пятеро призраков окружали его кольцом, не давая вырваться. в чем было дело, чем он им насолил - не помню категорически. проекуия была сделана качественно; я ощутила себя в ловушке, ко мне медленно приближались пять туманных силуэтов, я уже чувствовала исходящие от них жар и злобу. страх парализовал меня, я не могла даже позвать на помощь. ноги стали ватными, я забыла, что это фильм, который могу выключить в любой момент. это была реальность - я и пять призраков, желающих убить меня.
крик застрял в горле, я бессильно сжимала и разжимала кулаки, но страшнее невозможности закричать была невозможность сделать вздох; позже врачи объяснили родителям, что это - нетипичная реакция на инфразвук, за счет которого, в частности, и обеспечивалось эмоциональное воздействие. мыслей не было - ни о спасении, ни о дальнейшей своей судьбе. были я и hestaveyi ...
я не знаю подробностей - как и когда меня нашли, что происходило вокруг; знаю только, что кто-то из старших нашел меня в обмороке возле стены голо. очнулась я уже в детской больнице. пара суток в стационаре - скорее, для профилактики, ибо ничего мощнее легкого детского успокоительного мне не назначили. впрочем, и повода не было - я почти мгновенно забыла все обстоятельства; это, надо сказать, нехарактерно для расы, и рассматривается, как травматическое вытеснение. такая реакция считалась более желательной, нежели все прочие - она не требовала глубокой коррекции. однако, будущее показало, что врачи здорово ошиблись в своем оптимистичном прогнозе.
страх вернулся позже - сначала во снах. сон был прост и жуток - кольцо белых теней, из которого не вырвешься, они все ближе и ближе... хуже того, ни закричать, ни проснуться я не могла. я немела и утрачивала контроль над собой. потом это проявилось и в другом - любой действительно мощный стресс вызывал у меня немоту и приступ удушья, выйти из которого я сама не могла - требовалась пощечина, или нечто подобное, переключающее эту реакцию на иную.
каким образом доблестные психотехники пропустили эту интересную особенность психики, или почему не сочли нужным избавить меня от нее при процедурах модификации - так и осталось для меня загадкой. впрочем, их логика редко поддавалась осмыслению. реакция осталась. не сказать, что она причиняла так уж много хлопот - таких ситуаций было не более десятка, да и окружающие быстро понимали, что нужно делать. но меня она угнетала, как нечто присутствующее во мне и никоим образом от моей воли не зависящее.
в училище я избегала трепа, который разводили соседки в спальне после отбоя - предпочитала воткнуть наушники и засыпать под музыку. не то чтобы они часто касались именно этой темы, но в числе прочих страшных историй поминали и эти; нет, само упоминание hestaveyi не приводило меня в истерику, но что-то мокрое и скользкое проползало между лопаток, и иногда приходили сны. мне и в голову не приходило обратиться к психологу - все мы хуже смерти боялись вердикта "профнепригоден", а психическая полноценность была одним из самых важных факторов. особенности позднего переходного возраста - всплески эмоций, временная неспособность сконцентрироваться или раздражительность - были дозволительны; жалоба на какую-либо фобию могла стать основанием для отчисления. к тому же, мне и самой была противна эта идея - допустить до себя мысль, что со мной что-то не в порядке, что мне нужна консультация или лечение у психолога... нет, эту идею мое сознание отвергало.
эти сны случались не так уж и часто - раз в три, в четыре месяца, и не беспокоили меня в остальное время. реакция немоты и удушья действительно ярко проявилась только один раз - когда я увидела сообщение о смерти брата. из прочих моментов могу вспомнить только своеобразное и не очень-то приятное чувство, с которым я сидела с родителями в той самой гостиной - уже став старше и получив разрешение на просмотр фильмов. отец знал о моем страхе, и всегда получалось так, что фильмов именно на эту тему мы не смотрели - хотя я ни разу не говорила с ним на эту тему. но ощущение дискомфорта и угрозы оставалось, и только годам к двенадцати мне удалось вспомнить, с чем оно связано - облегчения это не принесло, но я сумела оценить молчаливую деликатность отца, без лишних слов ограждавшего меня от новой травмы.
была и другая странная особенность, связанная с этими снами. возможно, у меня был слабый прогностический дар - настолько незначительный, чтобы ни разу не проявиться на осознанном уровне, но достаточный, чтобы изредка проявляться во снах. уже имея в своем подчинении несколько человек, я сумела вывести четкую зависимость: сны снились незадолго до того, как с кем-то из важных для меня людей случалась беда. проанализировав детские воспоминания, я только утвердилась в этой мысли. с расширением зоны ответственности это свойство не появилось, но проявилось. белые призраки снились мне перед несчастным случаем (к счастью, не смертельным) с отцом, перед гибелью брата. довольно долго только эти люди были для меня настолько важными, что проявлялось своеобразное свойство предвидения. потом появились подчиненные - и попали в круг людей, о которых что-то предупреждало меня.
увы, эти предупреждения не стали ничем, кроме проклятья. я не знала ни с кем выйдет недоброе, ни при каких обстоятельствах. я просто знала, что оно случится, так или иначе. и - оно действительно случалось. ничего, кроме нескольких дней напряженного ожидания беды, я не получала - да и случившись, она не приносила мне облегчения, мысль "так я и знала", меня нисколько не утешала.
видимо, в силу того, что я не спешила делиться этим ни с одним врачом, и были периоды, когда сны оставляли меня на долгие годы, ни разу и никто из многочисленных медиков в обоих государствах не добрался до этого страха. многие годы никто из тех, с кем я жила вместе, не обладал достаточно развитой сенсорикой, чтобы сквозь сон ощутить душащий меня страх, а, просыпаясь все же, я никогда не имела довольно смелости, чтобы разбудить спящего и пожаловаться ему. все изменилось много позже, уже в конце жизни - и оказалось, что даже не для медика или психолога, а просто для опытного сенса это - пустяк, мелочь, поддающаяся коррекции за несколько безболезненных сеансов.
однако, повторюсь, это было в конце жизни, а до того глупая история из дурацкого фильма шла со мной рука об руку, определяя довольно многое в жизни. почти каждая потеря сопровождалась этим пугающим ощущением невозможности сделать вздох, издать звук. о слезах или другой яркой эмоциональной реакции речи не шло - так что в числе "ne vei v'janna**" - "не умеющих плакать" - в Корпусе я оказалась с самого начала. впрочем, рано или поздно к этому приходили все, и не так уж и важно, каким именно образом. со мной так, с другми иначе - о барьер невозможности выплеснуть свои чувства хоть в крике, хоть в слезах, разбивались все. сухая и немая истерика - то, что было уготовано каждому. это никого не удивляло - новичкам, еще не ставшим такими, завидовали, хотя по наивности они принимали это свое несомненное преимущество за слабость, и старались подражать старшим. только становясь в свой срок ne vei v'janna, они понимали, что к выдержке и силе воли это не имело никакого отношения - но было уже поздно.
я же пополнила эти печальные ряды в день смерти брата.

* читается как хэставэйи
** читается как нэ вэи въянна.

15:37 

Кэсс: детство: самые первые воспоминания

я плохо помню первые дни того времени, когда ребенок начинает не только осознавать себя, но и как-то структурировать это самоощущение, предпринимать начальные, неловкие попытки создать вокруг себя схему мира. это нехарактерно для расы; должно быть, какая-то индивидуальная собенность памяти.
из того периода, из времени первых шагов в памяти сохранились лишь обрывки: обстановка дома, несколько лиц, пара игрушек. двухэтажный особняк с высокими потолками и огромными, как и у остальных, скудно обставленными комнатами, высокая лестница, вечная прохлада от климат-системы, полумрак. немолодая женщина с узким скуластым лицом, смуглее, чем остальные - няня; казавшийся мне огромным отец - шелковистый синтетик кителя, запах уличной пыли и щекотный веселый ужас, с которым я взлетала к потолку.
ни матери, ни брата в этот период я не помню. мать, должно быть, не считала должным принимать особое участие в заботах о ребенке, которого спокойно можно было препоручить попечительству няни. брат в то время учился в школе первой ступени, и, конечно, занятия и игры с приятелями забавляли его куда больше, чем сестренка, едва делающая первые шаги.
из игрушек мне больше всего нравилась та, которой в первый раз я испугалась - до паники, до слез. это был яркий желтый шар с выростами, немного напоминающий рогатую мину, плюшевый на ощупь, и если нажать на какой-то из рожек, шар начинал играть мелодии, читать стишки, или проектировал на ближайшую стену коротенький мультфильм; в его памяти хранились сотни, если не тысячи песенок и мультфильмов. эту игрушку мне дали слишком рано, она была рассчитана на детей на год-полтора старше, и когда плюшевый шар вдруг разразился веселеньким детским маршем, я едва не лишилась чувств в шоке. трудно сейчас четко выразить то ощущение паники и страха, с которым ребенок реагирует на вторгающийся в его привычно-безопасный мир шумный и непредсказуемый предмет.
на мой рев, заглушивший звуки, которые издавала игрушка, прибежали немедленно, но не няня, а отец. я была типичной "папиной дочкой", должно быть, с того самого дня, как отец взял в ладони голого младенца. если потом когда-либо в жизни мне требовалось понять, что такое кровное родство - мне нужно было вспомнить свои чувства к отцу, свою бесконечную, никаким здравым смыслом не обоснованную, и никакой случайной нелепостью не разрушенную близость к нему. впрочем, задумываться над этим вопросом приходилось слишком редко. с первого дня жизни, с первого шага, с первого слова отец всегда был рядом. рукой на плече, удерживающей меня от падения со ступенек (детская, по обычаю, располагалась на втором этаже), щекочущим прикосновением коротко состриженного виска к щеке, временами - строго защемившими не в меру любопытный нос пальцами... в этом еще не было осмысленного понимания, что такое мой отец, за что я так люблю его. было необыкновенно близкое, чисто животное сродство. в детской истерике меня мог успокоить только он - самим появлением, звуками голоса, прикосновением. ковыляя по гостиной, где мать, отец, брат и какие-нибудь их знакомые разговаривали или смотрели голо, я с прямотой пущенной стрелы добиралась именно до отцовских колен, где и устраивалась со своими мозаиками, планшетами для рисования и прочими "тихими" развлечениями для самых маленьких.
не знаю, досаждало ли это матери, или она была рада, что ребенок не требует постоянного ее внимания - я почти не помню ее в своей детской. вся основная забота обо мне была возложена на няню. возможно, мать иногда извлекала меня из детской, чтобы показать подружкам - я смутно помню их голоса и платья, сложные прически, прохладные мимолетные прикосновения, новые игрушки и лакомства, которые прочно ассоциируются у меня с гостиной матери; этим воспоминания и ограничиваются.
в первую пару лет меня мало выпускали на улицу - солнце родной планеты было слишком жгучим, и малышу грозило быстрым образованием ожогов. внутренний двор дома был накрыт колпаком силового поля, не пропускавшего лишний ультрафиолет. там были бассейн, детская площадка и сад; хилый цветник, составлявший гордость матери, рос перед парадным входом. степной климат не позволял развести пышные клумбы, вырастить каждую травинку стоило тяжких усилий. в нашем доме был не один, как у остальных, а два садовника, и все же клумбы, над которыми они трудились денно и нощно, не блистали великолепием. хотя, безусловно, и были лучшими в городе.
внутренний двор был, разумеется, вылизан начисто, и в нем недоставало жучков, стеклышек, палой листвы и палочек, которые вызывают у детей восхищение и потребность немедленно завладеть никому не нужным сокровищем. бассейн, после небольшого несчастного случая, в котором я спрыгнула с бортика в воду, но не утонула, а поплыла, был закрыт, а поле, прикрывавшее его - заблокировано кодом. в этом дворе было мало развлечений, и я предпочитала проводить дни в своей комнате, где были игрушки и стена голо, показывавшая канал для самых маленьких. включать ее я научилась почти сразу, как стала ходить - это было вполне обычным для детей. но чаще я выключала звук, и, валяясь на полу, собирала мозаики и конструкторы, лишь изредка поглядывая на носящихся по экрану мультяшных зверей и детей.
игрушки мои тоже были немного не по возрасту, что заставляет меня заподозрить определенный умысел со стороны отца: вырастив уже одного ребенка, едва ли он не догадывался, какие игры какому возрасту соответствуют. если это был эксперимент, то он удался вполне - собрать мозаику из пары сотен компонентов я могла уже годам к двум; при этом вовсе не будучи ранним, особенным ребенком. говорить, напротив, я начала довольно поздно, с небольшой, но явной задержкой. разгадка была проста - мне нечего было сказать; мои желания угадывались и выполнялись практически сразу. должно быть, няня была латентным сенсом, того уровня, когда человек не способен на осмысленные действия, но обладает повышенной чуткостью в отношениях с окружающими.
я практически не помню, чтобы требовала чего-то и не могла этого получить; подобное никогда не было причиной моих слез. их вызывало другое -"не получается". не собирается конструктор, не переключается канал на стенке голо, не открывается окно. я остро ощущала собственную беспомощность по сравнению со взрослыми - это едва ли не самая яркая эмоция моего детства. у няни, у отца, у редко забегавшего ко мне брата получалось все, что они хотели. мой же удел был - постоянно призывать кого-то на помощь, злясь на бесполезность и неуклюжесть собственных рук.
с этой особенностью характера был связан еще один несчастный случай, уже более серьезный. я, конечно, не в состоянии вспомнить, зачем мне понадобилось открывать окно, но желание было очень сильным. пульт управления полем находился высоко, там, куда я не могла дотянуться. я принесла табурет, положила на него коробку с игрушками, влезла на эту шаткую конструкцию и нажала давно знакомую мне комбинацию клавиш. результатом стало падение в окно - поле исчезло, и мне не на что было опереться, когда коробка начала падать с табурета. полет со второго этажа только чудом не закончился переломами или свернутой шеей. я отделалась царапинами, приземлившись на ненаглядный цветник. везение было редкостным - траектория падения могла привести меня и на козырек парадного входа.
был шумный скандал, детали которого, мне, разумеется, были непонятны - помню только встревоженные голоса, резкие нотки в репликах матери, успокаивающий ровный гул отцовского баритона, слезы и оправдания няни. почему отец решил, что ее не уволят, я не знаю - мать была категорически против такого "попустительства". тем не менее, няня осталась со мной еще на год или два.
меня нельзя было назвать непоседливым ребенком; но для няни я была куда большим наказанием, чем простая егоза. как можно сказать, оглядываясь назад, я была тихим омутом, из которого временами выпрыгивали здоровущие черти. случай с окном, случай с отцовским портативным компьютером, опрометчиво забытым в коридоре перед детской и разобранным на детали, полет с лестничного пролета второго этажа вниз на спину брату - разумеется, мимо, еще множество мелких и крупных скандалов... все это было довольно трудно предсказать, предугадать и предотвратить.
все это совершалось в нежном возрасте полутора - двух с половиной лет, что не укладывалось в голове ни у родителей, ни у няни, ни у прочей прислуги, да и сейчас странно оглядываться на этот период, понимая, что к возрасту каждой проделки хочется прибавить год - но нет, это было сделано именно тогда. тогда же я при помощи передач детского канала научилась читать, впрочем, в этом не было ничего особо удивительного для детей нашей расы. тот, кто рос в комфортных условиях (а условия жизни семьи интенданта главной на планете военной базы, потомственного аристократа из древнего рода никак нельзя было назвать некомфортными) развивался рано. впрочем, еще пару лет чтение нисколько не привлекало меня - мне больше нравились голо и аудиокниги, где читать нужно было только названия глав и заголовки видеороликов.
меня часто оставляли одну на много часов подряд, и это меня нисколько не тяготило. общество игрушек, аудиокниг и голостены я предпочитала человеческому. исключение делалось только для отца. няня меня нисколько не интересовала - еще до первых шагов я усвоила, что няня низшее существо, прислуга; это аристократическое высокомерие, несколько странное для ребенка, тем не менее, было определяющим в моем отношении к ней. она кормила, одевала, присматривала во дворе - этим ее роль и ограничивалась; все, кроме ее замечаний, регулирующих мое поведение, я пропускала мимо ушей. в этом, несомненно, было влияние матери. отец, как аристократ-военный, всегда был подчеркнуто демократичен в обращении со слугами, мать же была из рода промышленников, где было принято демонстрировать свое высокое положение каждым словом и жестом. впоследствии влияние отца взяло верх, и я уже не морщила нос при виде повара или садовника, но это было много позже.

Мемориал

главная