/явление Антитеррориста народу/

Начиналось все – как в дурном анекдоте, или в канонической байке про глупого имперца.
Сижу, слушаю и одно думаю: я его сейчас определенно убью. Я ему сейчас вот райтер поставлю, на эту глупую его голову, с размаху, со всей дури, чтоб хрустнуло, и в райтере тоже – хрустнуло.
Час назад на видеофоне проявился Рой, посмотрел скорбно глазами совершенно безумными и бессмысленными какими-то, вздохнул трагически.
Тут посетитель… разберись с ним, умоляю, говорит. А то я с ним сделаю что-нибудь… противозаконное.
Что за посетитель-то такой?
Ох… увидишь, отвечает.
И действительно, посетитель оказался впечатляющий. Неповторимый, сюрреалистический совершенно, хотя вроде бы уже трудно удивить кем угодно, от террориста до монархиста. Всех уже видели, всякую дичь слушали, кивали, улыбались, затверженные реплики чирикали, не особо задумываясь, выставляли вежливо и не очень. Но этот – да, это что-то особенное.
И вроде не дурак мужик же, на сумасшедшего не похож, на слабоумного – тем более. Красавец, в общем. В наиклассическом имперском стиле. Осанка, выправка – сразу видно, из офицеров, хоть и в штатском, волосы полуседые накоротко сострижены, лицо – хоть сейчас на портрет или медаль какую, черты строгие, рубленые. Косая сажень в плечах, под грубой вязки свитером играют мышцы. Эталон, короче говоря. Хоть в кино, хоть на парад. А, он опять говорит что-то, небо милосердное, он час одно и то же говорит по кругу, рубя ребром руки по колену, и, кажется, меня загипнотизировал совершенно, потому как отвечаю я ему тоже одно и то же, и одними и теми же словами.
…гарантии безопасности для моей семьи, бубнит.
Ваша семья занималась чем-то противозаконным, спрашиваю я раз четвертый или пятый.
Нет, помилуйте, отвечает, совершенно нет. Мой сын – исследователь… не в военной отрасли, вовсе нет! Дочь – просто замужем, муж ее фабрикант, не военный завод, нет. Детское питание, понимаете. Витаминизированные питательные смеси, дешевые и качественные, это очень важно, понимаете?
При чем тут - а у меня от удивления челюсть все ниже и ниже отвисает… детское питание?!
Да, шпарит он, как по бумажке, я действительно кадровый офицер, но вы же должны понять, моя семья не имеет к этому никакого отношения. Я готов понести ответственность за все, но это должно касаться только меня, и больше никого…
Райтером. По голове. Раза четыре или пять. Со всем его детским питанием и сыном-исследователем.
Вы, может быть, будете меня слушать, пытаюсь я повысить голос, в конце концов? Я вам уже раз пятнадцать объяснила, что если вы и все ваше семейство не собираетесь устраивать заговоры, подрывные организации собирать, спекулировать, по кустам с винтовкой партизанить… то не сдались вы никому! Ни разу!
А он продолжает – я, дескать, вполне согласен с тем, что бывшие имперские офицеры должны понести ответственность, но это не может касаться членов их семей, мне кажется, это совершенно логично?
Нет, думаю, я сейчас в него действительно чем-то кину! Выгоню в три шеи, отправлю на госпитализацию в ближайшую клинику, выпишу бумагу с печатью, только вот печать придется специально заказывать, но я уж как-нибудь расстараюсь. Я ему выпишу сертификат. Большими буквами. Пусть на стенку повесит и читает, хором, со всем своим семейством, по утрам…
И что я слышу в ответ?Я, отвечает он кому-то, видимо, не мне, надеюсь на ваше понимание в этом вопросе, видите ли, я представляю несколько семей, все мы готовы поручиться за то, что никогда, никогда и ни разу не собираемся проявлять нелояльность к новому правительству…
Тут я все-таки кулаком стукнула. Не по нему, правда, по столу. Смотрю на дело рук своих – и обидно до слез: хорошая была доска райтера, удобная. К сожалению, к ударам кулаком нестойкая, не рассчитанная, наверное, на такие экстремальные ситуации. Учесть надо – заказывать только какие-нибудь сверхпрочные, интересно, такие вообще делают? Если не делают – пусть начнут, специально для нас. Параноик имперский, дурак строевой…
Ты будешь меня слушать, ору я, дядя?!
Я вас слушаю, внимательно слушаю, кивает он.
И покорность на лице такая характерная – типа, орите, деритесь, ногами бейте, только не репрессируйте. Тьфу. Невозможно совершенно с такими разговаривать. И голос повышать стыдно, словно на ребенка орешь, и зло берет – взрослый же дядька, сколько ему лет, интересно, и в каком он чине, по виду – так не меньше полковника, ну и как же можно быть таким идиотом, в твои-то годы, дядя?
Простите, пытаюсь я в очередной раз найти общий язык. Вы чем занимались в армии?
Ну, я, собственно, не в армии, во внутренних войсках. Антитеррористическое подразделение «Молния», может быть, вы слышали, отвечает он так спокойно-спокойно.
Э-э.. и вы там кем были, спрашиваю я тоже не волнуясь, а думаю про одно: челюсть бы только поймать, а то несолидно выйдет. Еще бы мы не слышали. Легенда и сказка, профессионалы, умницы, да и про их руководителя нового какие-то разговоры ходили, лестные весьма, а уж если до нас из Империи слухи докатились… И что он дергается, если всем известно, чем они занимались – гоняли всякую шваль, от террористов до наркодельцов, и решали, надо сказать, сложнейшие задачи, ювелирно решали, ослепительно красиво и четко. Я вот только понятия не имела, что они базируются здесь, а не во внутреннем поясе. Или он уже в отставку вышел?
Плечами пожимает: я, собственно, представлялся уже пол… э… господину Конро. До недавнего времени, до расформирования, я был его руководителем.
Ай, думаю я, Рой, это как же он тебя заболтал, что ты забыл напрочь, что такое «Молния»? Стоп, расформирования? Империя окончательно рехнулась? Или у них теперь все террористы сплотились в едином гражданском порыве и можно распускать подобные подразделения? И опять стоп – он сказал, руководителем? Или мне послышалось?
Простите, кем?
Руководителем. Подполковник в отставке Лайан Рэйссэ, к вашим услугам.
Небо на землю, ушам своим не верю.
Ага, род Рэйссэ, Древняя Кровь, вот почему он в плечах, как дверной проем, хотя по лицу незаметно почти.
И как тут не поверить в какие-нибудь сверхъестественные силы, духов удачи или что еще понавыдумают люди, сталкиваясь с необъяснимым? Вот господин шеф СВБ эту идею высмеял бы немедленно и жестоко – дескать, ничего сверхъестественного, никакой мистики, все логично и закономерно, подобное притягивает подобное, вы – хорошая команда, спасибо мне, любимому, вас, дурачков, собравшему…
Дядя, думаю, лучше бы сидел ты у себя в поместье и не приходил сюда – я с тебя живого не слезу.
Лайан, вы, кажется, задавали вопрос, что вы могли бы сделать, вспоминаю я начало разговора.
Кивает молча – да, задавал, и на попятный идти не собираюсь. Определенно, есть в нем нечто привлекательное, хотя если вспомнить весь предыдущий час разговора… Может, он вовсе и не идиот, а только притворялся, издеваясь над нами? Или он только по жизни дурак, а на службе все в порядке?
Так я вас огорчу, Лайан. Вам придется делать это долго, интенсивно… и начиная с завтрашнего дня. С самого утра, улыбаюсь я самой хищной из улыбочек.
Приподнимает брови, ожидая продолжения. А я с удовольствием держу совершенно театральную паузу, потому что при всей радости – злорадства тоже хватает. Вот, думаю, пусть представит своей дурной имперской головой что-нибудь драматическое. Каторгу там бессрочную, скажем.
Видите ли, говорю, Лайан, проблема терроризма для нас является крайне актуальной. А в Альянсе ее нет и никогда не было. Лайан, вы уже все поняли, правда?
Он опять кивает молча, чуть улыбается. Думает, наверное, что своего добился.
Вы можете отказаться, конечно. Безо всяких последствий. Но, думаю, я буду вас уговаривать очень настойчиво. Очень, Лайан, и – опять улыбаюсь.
Не нужно меня уговаривать. Я согласен, говорит он. Спокойно так говорит, словно за этим сюда и пришел.

Все формальности утрясли за оставшиеся полдня, пришлось хорошенько побегать; поцапаться с Роем, который решение принимать отказался, за голову схватившись – «Этого к нам? Этого? Да ты ума лишилась, что ли?», а на все попытки донести всего два кодовых слова «Молния» и «руководитель», реагировал как сам кандидат в коллеги на потуги объяснить ему что-то; плюнуть, выругавшись про себя; заказать разговор с шефом; отволочь за руку кандидата в столовую на обед, полюбоваться на вполне здоровый аппетит – ага, и не боится, что яду подсыплют, и вообще трескает за обе щеки, значит не нервничает. Тут и связь подоспела. Объяснила, размахивая руками, кто и что, что совсем дурак, кажется, по жизни – но вроде бы и не совсем, проблески есть, короче, типовой имперский спец высокого класса, эка невидаль. Высокое начальство – то ли разбуженное, то ли просто от чего-то важного оторванное, посмотрело, как всегда, волком – хех, игра слов «Волк посмотрел волком», запомнить-рассказать – кивнуло, берите, мол.
Профпсихолог, с которым посоветоваться в очередной раз забыли, посмотрел на будущего коллегу, и в позу встал, руками в бока упершись – не одобряю, и все. На адаптацию, в центр. Никак иначе. Это мы не лечим. В центр, значит? Три года, а то и пять? А террористов разгонять кто будет? Наши славные мальчики, которые вообще не понимают, что это такое и с чем едят? Нет уж, уважаемый, будете с ним заниматься в свободное время. В чье? В его, разумеется, а вы что подумали? Как это нет? Еще какое «да». Родина сказала – надо, вас спросить забыла…
Бедный будущий коллега к вечеру приобрел вид совершенно потерянный, побегав по этажам туда-сюда, посмотрев мельком на то, что происходит, да и было от чего ошалеть, в этом супе надо провариться не год и не два, чтобы понять, что не клиника для душевнобольных захватила офисное здание, а работают люди, и дело серьезное делают. Со свежевыданным пропуском и напутствием приходить завтра пораньше, пока еще будет время показать, где сидеть и с кем работать, был отправлен домой. Кажется, еще минут пятнадцать стоял на улице, ошеломленный и недоумевающий, глядел на здание – гадал, видимо, не приснилось ли.
Впрочем, ожидалось, что психика у товарища крепкая. Выдержит.

Как показала практика – выдержал, не подвел. Хотя было от чего сойти с ума. Весь день пахать консультантом – а кем-то более серьезным назначать рано еще, и остается ему только объяснять, советовать, циркуляры составлять и в тех, что до него составили, ошибки разгребать. А вечером – еще часика на четыре радость, экспресс-курс адаптации под руководством все того же профпсихолога. Утром, значит, какой-никакой начальник, вечером – дурак. Что он ночью делал – кто его знает, но вид обычно имел хоть и потерянный слегка, но бодрый.
Года не прошло – начал уже и покрикивать на подчиненных, завелась у него какая-то там комиссия целая, аналитики, статистики. Разносился по коридорам звучный баритон, отчего попахивало там казармой и плацем, но военные мальчики альянсовские не жаловались, а как-то все чаще и чаще заглядывали на соответственный этаж, да и самого подполковника в отставке увозили куда-то, на операции очередные. Консультантом, разумеется – но, видимо, была с того польза. Получилось постепенно, что даже через циркуляры и справки ухитрялся реформировать структуру – да какое там реформировать, надо ее было строить с нуля, так он и строил. Кто кому подчиняется, кто кому рапортует, кто какие решения принимает, как-зачем-почему. При этом – консультант, то есть профессиональный писатель умных документов. Которые можно прочесть и к сведению принять. А можно и забыть, или, прочтя по диагонали, внимания не обратить. Ничего, сидел, консультировал, не рыпался и прав не качал.
Где-то в мечтах главы временного правительства давно уже витала идея о том, что нужно иметь собственное антитеррористическое подразделение. Полноценное. Не приданное в усиление формирование СВБ, подчиняющееся собственному начальству, а собственный отряд быстрого реагирования. А лучше не один. А по отряду на каждую аннексированную планету. И получилось так, что и человек есть на руководство есть, и силы ему в подчинение – одна досада, гражданства у человека нет. Потому как практический опыт общения и занятия с профпсихологом – это хорошо, и глупые вопросы Лайан задавать постепенно перестал, и натыкаться на самые простые и очевидные вещи, как на мину-ловушку, но опыт и занятия гражданства самого по себе не гарантируют. Гражданство надо получать. Ехать в Центр, сдавать хотя бы минимальную программу. Полгода минимум на эту процедуру. Надо – так надо, сами закон установили, самим и соблюдать в первую голову.
И, разумеется, словно узнав об этом, в соседнем секторе восстал ото сна очередной «Имперский легион», который за последние три года несколько попритих, поскольку провалились с треском два или три крупных теракта. Кой умник решил, и кой умник разрешил устроить на совершенно бардачной еще планете, где военное положение и комендантский час детский спортивный праздник, выяснять пока еще было некогда. Пять часов на переброску пяти представителей временного правительства. Четыре часа на переброску спецотряда СВБ, уже более-менее натасканного на такие вещи. Такие, да не такие. Поскольку ситуации, в которой около сотни молодчиков, из которых каждый второй успел поучиться в военном училище, кто год, а кто почти и до выпуска, удерживают в компактном и добротно построенном – ну, как нарочно для таких дел – примерно полторы тысячи детей от пяти до двенадцати и неопределенное, примерно столько же, количество их родителей – вот такого еще не было.
И вооружены до зубов. И пользоваться всем, от винтовки до «умной» взрывчатки, что особо прискорбно – умеют.
Капитан спецотряда, увидев выходящее из транспорта правительство, задал один-единственный вопрос «где?», а, получив ответ, лицом несколько побледнел и сквозь зубы что-то невнятное пробурчал, дескать, вместо одного толкового человека прислали пять штук не пойми кого, и понять его было можно, а вот сделать ничего нельзя было, потому что лететь одному толковому было при самом лучшем раскладе недели две, а что за две недели осталось бы от заложников, это и самые бестолковые понимали.
Штурм, на который, после суток переговоров, все-таки пошли власти, и прошел криво, и закончился паршиво: спасли не больше трети заложников, выжила половина штурмовавших; и тому радовались, поскольку хоть и были готовы входить в здание, не могли просматривать его – легионеры были не дураки, поставили генераторы помех. И только по ударившей вдруг из здания волне боли и ужаса поняли, что командовавший террористами сопляк-аристократ отдал приказ начинать убивать, потому что на очередном сеансе связи ему сказали что-то не то, или не так, не тем тоном. Отдал приказ – и продолжил торговаться, предъявлять требования. В здание-то пошли, только вот что с потолка будет течь потоками горящий напалм-гель – не ожидали, и нейтрализатора не было, да и нейтрализатора столько по всей планете бы собрать не успели, нужна его была пара цистерн, и чтоб из гидрантов поливать…
Из огненной бойни, в которую за пару минут превратился стадион, успевали только выводить, выносить, выкидывать еще живых, оцепление в момент превратилось в беспорядочную толпу рвавшихся туда – вытаскивать, и снайперы выли от чужой боли, сидя в гнездах и выполняя приказ: отстреливать тех, что в термостойких костюмах, поскольку именно так террористов от жертв и защитников отличали, у них были термокостюмы, а ни у кого больше не было. А весь стадион был разделен на отсеки – поле для того, поле для сего, бассейн, раздевалки – и все эти отсеки были заперты, и в них были люди, а напалм-гель шел по вентиляции и воспламенялся еще там, как и положено ему.
Бойцы отряда СВБ, городская полиция, военная полиция, какие-то не разогнанные вовремя зеваки и родственники в течение семи минут занимались одним – влетали, прикрываясь чем ни попадя, кто пластиковым щитом, кто голыми руками от льющегося с потолка кипящего пламени, хватали кого-то и тащили наружу, пытаясь разглядеть в дыму и огне фигуры в серо-стальных костюмах, стрелявшие во всех, кто двигался, но это не помогало, потому что пули у легионеров были с автонаведением. Двери подрывали гранатами, надеясь на одно – не всех убьет взрывом, хоть кого-то да спасут. А потом и вбегать стало некуда, потому что через семь минут тридцать секунд после начала штурма здание вдруг вспухло, потом осело и взлетело на воздух.
Из тех, кто был внутри, не выжил никто, да и тем, кто был снаружи, досталось.
Ту часть из них, что не увезли в ожоговые клиники – кого в местные, а кого и по соседним планетам, и в Центр - увезли через одного в клиники психиатрические, вперемешку, и местных граждан, и альянсовских, и армейцев, и штатских.
Тот, кто вел переговоры, был как раз из отправленных в психиатрическую, и твердил по дороге и там уже одно – он виноват, но он же не знал, не представлял, что и как, и диплом психолога ему там, у микрофона, пригодился, как рыбе сапоги, и если бы, если бы знал кто-то, как надо…
Что был тот, кто знал, как надо, и может быть, не так подло все обернулось бы, вспомнили моментально. Сам ли гражданин Лайан Рэйссэ столь сообразителен оказался, что все экзамены сдал, или кто-то на кого-то нажал – неизвестно, но никаких проблем и осложнений у него с получением документов не возникло, и вернулся он во всех полномочиях, назначенный на должность, делавшую его одним из самой верхушки временного правительства и с перспективой возглавить то самое антитеррористическое подразделение быстрого реагирования. Предварительно самостоятельно разработав внутреннюю иерархию и с правом отбирать личный состав.
Правда, тем трем с лишним тысячам погибших и искалеченных, что оказались на детском спортивном празднике, это уже никак помочь не могло. Новоиспеченный глава комиссии по борьбе с терроризмом ознакомился со всеми данными, что заняло у него промежуток с утра до обеда, сообщил, что сейчас уходит по личным обстоятельствам, будет завтра утром. С утра имел вид отчетливо похмельный и чуть более мрачный, чем обычно, но слова никому не сказал, ни доброго, ни злого, хотя все ждали уже грома и молний. Так же молча предоставил через неделю подробнейший доклад о совершенных в ходе операции ошибках, в котором все было разобрано досконально, и в качестве выводов написал десяток инструкций, коротких и лаконично все описывающих. Обсуждать доклад отказался – да и не было желающих, особенно среди тех, кто сам стоял перед злополучным стадионом.
Не входило в его представления о достойном пилить кого-то за ошибки, совершенные по недостатку опыта.
Набирать личный состав, пока еще не больше роты, ему предстояло самому – драгоценное право, которое Центр давал лишь немногим, а уж без году неделя гражданам так и вообще исключением, чудом – и набирать только из альянсовских военных, разумеется. Никого из старых сослуживцев ему найти не удалось – да и не разрешили бы, законом не было положено, потому что как ни крути, а имперские вооруженные силы. И пришлось выбирать, из чего давали, а давали, разумеется – лучшее, прекрасно обученных, умных мальчиков и девочек, вот только если на штурм послать их было можно, то переговоры вести научить, или понимать логику и психологию террористов, тут постараться нужно было. Потому что даже лучшие из лучших, в том числе, прошедшие бои, совершенно не представляли, что творится в голове у человека, взявшего в заложники родильную клинику со всеми пациентками, и угрожающего взорвать ее, если с планеты не будут выведены все «оккупационные» войска. И что с таким делать, и о чем с ним говорить – да как вообще с ним говорить, когда он отказывается, и грозит каждые пять минут бросать по гранате в какую-то из палат. И бросает; и в здании – еще порядка двадцати его соратничков, и все подходы просматриваются, и даже газ пустить нельзя, потому что новорожденные дети его не перенесут. Здесь у рожденных в Альянсе случался некий ступор длительный, понятный вполне, но совершенно не имеющий права случаться в такой ситуации.
А у Лайана тоже ступор случался, по своим причинам, потому как он-то рожденным в Альянсе не был, и многого не понимал. В частности, того, что единственное, что будет критично – схвачены ли все террористы, количество жертв новую власть не волнует; что все, ставшие заложниками, приговорены уже не террористами – собственным правительством. Руки у него были, таким образом, развязаны – только вот радости от этого не было нисколько. Потому что только в пропаганде хорошо звучит «это ваши земляки так с вами поступили», а когда перед тобой – родственники заложников, погибших при очередном неудачном штурме, и им плевать, кто с кем как поступил, у них один вопрос «что ж ты их не спас?!», тут пропаганда скоренько забывается, и остаются только люди, и глаза их с немым бесслезным укором.
Не понимал он и другого – в Альянсе законов отдельных насчет терроризма нет, и вряд ли скоро будет. А потому волнует всех одно – разрешена ли ситуация, ликвидирован ли конфликт. А что сделать с террористами – в общем, его собственное дело. Это, с точки зрения властей, не граждане, даже не люди – бессмысленная, хоть и опасная, биомасса. И тут он и император, и верховный суд в одном лице. И не надо спрашивать никого, в том числе специально назначенного по просьбе Лайана же, что делать с рядовыми боевиками – арестовать, на месте пристрелить, на фонарях повесить? И что никто совершенно ему слова плохого не скажет, если после освобождения пассажирского транспорта, висящего на орбите, оставить там полтора десятка исполнителей, без скафандров, и приказать открыть люки – как те, собственно, с заложниками обойти грозились.
Все это утрясалось постепенно, не год и не два, и случались до того забавные и не очень недоразумения. Прыгал, тихо сходя с ума, за спиной у Лайана командир одного из взводов, им же назначенный, смотрел безумными глазами на двух консультантов, психолога и юриста, меланхолично взирающих, как Лайан задушевно трепется по связи с сопляком лет двадцати от силы, взявшим в заложники детский госпиталь (все-то террористов, благородных борцов с подлыми захватчиками тянуло что-нибудь именно со своими же детьми учудить) – о чем, о яхтах космических и давних соревнованиях, где лично присутствовал император; и, наверное, пустил бы Лайану пулю в затылок, когда бы не положено было настрого при входе на переговорный пункт оружие оставлять. Ибо считал, что командир спятил окончательно, или хуже того, полностью с террористом согласен, да и что б ему не согласиться, как имперцу с имперцем, и интересов общих вот сколько. И хватался потом за голову, и тому же Лайану каялся, рассказывая, какие дурные у него мысли были – а мальчишка-террорист взял и решил сдаваться, и неважно, что его почти тут же пристрелили подельники, за это время как раз группа успела пойти на штурм, и штурм прошел без сучка, без задоринки.
И никто не мог понять, почувствовать, нутром ощутить, как делаются такие «чудеса».
Чудес никаких не было, были только две сотни лет опыта и ненависть к террористам, знание их натуры, подлой и трусливой, и неистовое желание выжечь раз и навсегда эту породу. И обе эти, простые такие, вещи передать другим было ой как трудно. Потому что и опыт такой за несколько лет не набирается, и теорией его не преподашь – нет никакой теории, да и не умел Лайан ее создавать, он был практиком, он слышал по голосу уже, о чем говорить, за что цеплять, пока еще команда аналитиков собирала все данные по очередному террористу. А уж ненавидеть – этого в Альянсе почти не умели. Редкие умели, те, кто сам пострадал, или кто-то из близких ему. А остальные – нет, для них это была работа, грязная и сложная, но именно работа, да еще незнакомая и странная. У них никак не получалось научиться преступников ненавидеть – для этого нужно было видеть в них людей, пусть и самой мерзкой породы. А коренные альянсовские мальчики и девочки выросли в убеждении, что есть граждане и неграждане, так неграждане – это явление временное, которое надлежит искоренить, совершенно бесстрастно и равнодушно, как срезают с деревьев мертвые ветки.
И, что понятно вполне, совершенно не хотелось Лайану из хороших и здоровых мальчиков и девочек делать таких же фанатиков, каким он был сам. Не хотелось – а приходилось. Потому что как по-другому сделать – он не знал, а весь его штаб консультантов, психологов и аналитиков тем более не знал, а Лайан был один, а террористов – куда больше, и он физически не мог оказаться на двух удаленных весьма планетах одновременно. Лекций он читать не умел, весь его опыт был – не преподанный, не выученный с чьих-то слов и советов, а полученный за долгие годы проб и ошибок, а цена ошибок была – трупы, горы трупов. И, совершенно не желая такой платы за опыт своим подчиненным, Лайан в упор не понимал, как с ними поделиться своим умением. Он и сам-то не знал, почему делает то, что делает, почему говорит так, а не иначе. У него просто получалось, и все тут. В результате получилось так, что все материалы по очередной спецоперации изучала целая команда аналитиков, разбирая все по косточкам, и делала выводы, и выводы эти были толковые и полезные – но вот сделать из кого-то точную копию Лайана и с помощью этих выводов было нельзя.
Еще приходилось ему, в качестве одного из членов координационного совета, высшего органа временного правительства, участвовать в заседаниях по самым разнообразным вопросам, ибо решения принимались коллегиально. Лайан этого не любил сам, да и его в этой роли большая часть верхушки не любила, ибо оказывался он хроническим камнем в ботинке слишком уж для многих. Разное он умел, а вот сомневаться, жалеть и рефлексировать – нет. И предложения его, которые можно было услышать, только если вопрос в лоб задать, были такие простые и такие страшненькие, что у слишком многих холодок пробегал по коже, и хотелось Лайана ежели не на дуэль вызвать, так обозвать немедленно безжалостным убийцей или чем-нибудь похлеще. Ему все было – как вода спейс-костюму, он только усмехался и даже в ответ ничего не говорил, а после четырех-пяти часов прений получалось, что его ужасно жестокое и нестерпимо безжалостное предложение – единственно верное, если в перспективе посмотреть.
И за это отдельными членами правительства он был не любим особо; зато моментально оказался в любимчиках у шефа СВБ – безжалостность, готовность к жестким решениям и уверенность в своей правоте у них была явно одного разлива, хотя двух людей с более разной судьбой нельзя было себе представить. В отличие от главы правительства Роя Конро, хотя поначалу всем казалось, что эти двое друг друга понять должны моментально – оба бывшие имперцы, оба бывшие военные, аристократы и серьезные люди. Однако ж любви не вышло никакой, а вышло молчаливое, сквозь зубы, взаимное презрение. Потому как одному казалось, что другой – воплощение всех худших качеств имперского аристократа, жестокий и надменный самоуверенный тип, монолитный, словно из камня вырубленный, бездушный начисто и совести лишенный абсолютно. А Лайану казалось, что подчиняться ему приходится человеку, который его хоть и старше раз в двадцать с лишним – ибо было главному борцу с терроризмом на тот момент двести сорок два года, и большинству коллег он годился во внуки – но дите дитем, трепетное такое и возвышенное, что для художника или писателя несравненное достоинство, а вот для человека, на чьих плечах лежит ответственность за двести с лишним аннексированных планет – недостаток, явный, и, кажется, непоправимый. Что не мешало ему безукоризненно исполнять все приказы; но весьма способствовало тому, что когда глава правительства пытался впасть в очередной приступ обострения совестливости, на губах Лайана играла такая едва уловимая отцовская улыбочка, слегка сочувственная и понимающая. Разумеется, ни дружбе, ни просто хорошим отношениям это не способствовало.
Ничего специфически имперского в Лайане отродясь не было, как выяснилось постепенно, после многих литров выпитого на посиделках в правительстве, в Империи он как раз считался человеком крайне неудобным и спасало его только происхождение. В армию он пошел, как и большинство аристократов, в четырнадцать лет, поступив в военное училище. На командный общевойсковой факультет, что при его фамилии было определенно мезальянсом, но преподавали на факультете на совесть. Из штаба десантной дивизии его скоренько попросили перевестись куда-нибудь еще, за отсутствие пиетета перед старшими офицерами и манеру вора называть вором и бездаря - бездарем в лицо, не стесняясь ничего. Такая прямота входила в понятия о чести и достоинстве, принятых в семье Рэйссэ, а вот в понятия штаба войти никак не могла. Таким вот образом от прямоты Лайана жестоко претерпели последовательно танковый и артиллерийский полки, и даже авиационная бригада, в штаб которой его занесло каким-то чудом. И отовсюду его быстро просили перевестись куда-нибудь еще, и даже давали блестящие характеристики, ибо придраться было не к чему, не писать же «не умеет воровать и лебезить». После авиационной бригады Лайану предложили перевестись по линии ведомства контрразведки, что для аристократа было весьма-таки обидным предложением, но ему было интересно. В контрразведке от него взвыли еще быстрее, чем во всех прочих родах войск, потому что нравы там царили специфические, главным занятием было не ловить шпионов и диверсантов, а подсиживать коллег и устраивать подковерные интриги. Образовалась занятнейшая ситуация – блестящий молодой офицер из древнего рода, который никому не нужен, потому что шею гнуть и язык за зубами держать не умеет. И кто-то умный предложил ему перейти во внутренние войска, где порядки были попроще, а атмосфера поздоровее. Так Лайан и оказался в «Молнии», где прошел путь от заместителя командира отряда до руководителя всего подразделения; и счастлив был не только он, но и его начальство, потому что меньше всего интересовали Лайана чины и награды, а хотелось ему делать дело. Дел же у «Молнии» было всегда в избытке.
В общем, с какой стороны ни посмотри, не господину Конро было искать в Лайане некие специфически имперские недостатки, потому как у господина Конро, в бытность его полковником Конро, как раз и не хватало духу ни отказаться выполнять приказ, который он считал подлым, ни называть вещи своими именами вслух, плюя на любое СБ и любые перспективы для карьеры, с чем у Лайана никогда проблем не возникало. Может быть, в том все дело и было. А остальные начали потихоньку привыкать к новому коллеге, к его молчаливости и усмешечкам, к его покровительственному отношению ко многим и многим, к коротким четким репликам и готовности ответить за любое дело рук своих, не прося снисхождения. Да и сам он привыкал к новым порядкам, посмеиваясь, когда ему в шутку припоминали его первые месяцы на службе, и пожимая плечами – а то вы сразу во все влетели, так я вам и поверил. Потомство его драгоценное, из-за которого все началось, ренегатства отца не приняло, растворившись где-то среди населения родной планеты, а с женой он давно был в разводе, и остались у Лайана любимая работа и новые друзья-коллеги, что, кажется, нисколько его не тяготило. А порядки, что устанавливал Альянс, нравились ему безмерно, и казалось, что именно так всю жизнь он служить и хотел, такой армии и такому государству, где не надо ни врать, ни лицемерить, ни кланяться, а можно просто делать дело.
Методы у него были простые, донельзя простые и в простоте своей страшноватые, но эффективные. Что такое глас народа, и как им управлять, он понимал легко и просто, но не с высоты министерского поста, а не отделяя себя от пресловутого народа. И, когда временное правительство воткнулось в проблему, по которой теракты совершают имперские патриоты, а виноват оказывается Альянс – гляди-ка, то мерзкие оккупанты, а то не спасли, не защитили… в общем, пока Центр ломал голову над составлением эффективного концепта пропаганды, Лайан потихоньку сам начинал запускать свой концепт. В котором главное было – «ваш первый враг, дорогие мирные граждане, не завоеватель, а террорист». И, когда судили – открыто, показательно – очередных борцов за справедливость, попросил городские власти демонстрацию, состоявшую из родственников, знакомых и прочих имевших отношение к погибшим, да и просто желающих потусоваться с лозунгом, не разгонять. Мало того, когда выяснилось, что на десяток исполнителей было еще порядка двадцати пособников, укрывавших их в своих домах – а это все шло на экраны, вывешенные перед зданием суда, все слушание, без цензуры, без купюр – еще одну идею предложил. Содержали тех пособников в тюрьме на окраине города и доставляли на флаере под конвоем. Так вот, Лайан подумал, что неплохо бы тот флаер посадить на другой стороне площади, а группу подсудимых провести через толпу – куда они в силовых наручниках денутся. С конвоем из двух мальчишек самого безобидного вида, в броне, с одними нейрохлыстами и единственным приказом: чтоб не затоптали их, конвойных. Стоит ли уточнять, что все два десятка до флаера своего не дошли? Шумное было зрелище, и эффектное: укрыватели террористов, павшие жертвой праведного гнева своих же сограждан. По многим планетам разошлось, потому что снимать его никому не запрещали. Свободная пресса…