Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
09:00 

Кэсс: "хомячок"


Взрослому человеку испытывать влечение к объекту своего же пола – примерно так же неприлично, как мочиться в штаны; до рубежа совершеннолетия подобные развлечения – милая причуда юности, исследующей себя со всех сторон. После того – вопреки мнению любого специалиста, в обывательском представлении – признак явственной недоразвитости, незрелости. Такой человек обычно выступает в качестве героя анекдота, байки, комедии и служит олицетворением бытового идиотизма, надежно опережая двух других любимых героев, голубоглазых хагеррат и уроженца Дальнего Пояса.
Бытовое же прозвание таковых проще всего перевести как «хомячок», ибо оно построено от слова тавей, означающего милую пушистую домашнюю зверушку, которую заводят для детей. Тавей – животное безобидное, любвеобильное, и при том абсолютно безразличное к тому, какого пола его партнер; аналогичная же неразборчивость приписывается и гомосексуалистам.

Ряды госпитальных палаток, накрытых голубовато-зеленым медицинским «фильтрующим» полем. Крыло, отведенное для легкораненых и выздоравливающих. Почти не страшная часть; нарочно вынесенная подальше от правого крыла, где – тяжелораненые и безнадежные, от центра, где стоит основная масса хирургических блоков. Загон для жеребят, ожидающих прибытия «отборочной комиссии», которая будет решать, кто годится для адаптации, кто не годится, и что делать с каждым.
Нестрашная часть, где больше молодого шального гогота, возни и глупых шуток, чем стонов и зеленого зарева боли.
И – среди почти что благолепия, среди теплой даже атмосферы, где отдыхать бы душой, прогуливаясь после посещения правого крыла, после пропитанного запахами крови и асептиков центра – пульсирующий сгусток страдания. Не телесного. Другого. Лед, пробирающий до костей, осколок ледяной пустоши, впивающийся между ребрами; выворачивающий наизнанку, парализующий холод.
Кто-то из рэллэй, потерявший свою вторую половинку; заживо напополам распиленный, разорванный потерей. Недавно. Не больше декады назад. Почему здесь? Почему не в правом крыле, с другими, нуждающимися в постоянном присмотре, в высоких дозах медикаментов? Среди веселых жеребят, чудом избежавших смерти, трижды: на поле боя, после снятия модифицирующей схемы, после снятия ломки легреда. Они, конечно же, не чувствуют, они почти ничего сейчас не воспринимают – два грубых вмешательства в работу мозга подряд, анальгетики, седативные препараты, гипноустановки; веселые малолетние растения, гогочущие по поводу и без… но – санитары на что? Лечащий врач – где? Нельзя держать здесь эту детку, мальчика или девочку, нельзя позволять плескать этой вот ледяной, вымораживающей желание дышать, болью вокруг себя…
Ну и где санитар? Где охранник, в конце концов?..
А источник боли и страха – вот, в ближайшей палатке, найти его совсем несложно.
И, найдя – невозможно не схватиться за стойку у полога, не понимая: и что же это такое?!
Сидящий на койке, обхватив колени руками, мальчишка – да нет, не мальчишка уже, чуть постарше, лет на десять, прочей веселой компании; и именно вокруг него хохочущая компания с дурацкими шутками, дергающая за рукава пижамы, что-то спрашивающая. Стайка. Почему? Рэллэй не трогают, их жалеют или шарахаются от них подальше, а чаще – жалея, шарахаются прочь, ибо нужно быть медиком, специально подготовленным, чтобы выдержать эту напряженную дрожь, чувство, что леденеет позвоночник… и чем ближе подходишь, тем – сильнее, страшнее.
- Что – здесь – происходит?
Жеребятник оглядывается, радостно улыбаясь, приглашает повеселиться вместе с ними. Несколько человек вытягиваются, рефлекторно реагируя на командный тон, остальные не успели даже и к этому привыкнуть. Фабричные дети, избыток молодежи больших городов, обработанный по схеме «шесть дней». Ровно столько, сколько им по плану отводилось прожить после обработки на орбитах, на транспортных судах. Биомасса, большей частью, не успевшая даже постоять в строю.
- А он – «хомячок»! – жизнерадостно сообщает вертлявая смуглая девица с татуировкой на щеке.
Чего-чего? Рэльо? Что за ерунда… Не бывает!
Жертва поднимает глаза, и по ним видно, что – да, рэльо; у других не бывает такого взгляда, и пустого, и молящего о смерти, и затягивающего в себя, как ледяной омут. Загляни в глаза без привычки, слишком надолго – и не очнешься, кажется, не выдержишь контакта.
И – ясно делается, что – не бывает, да, а вот он – есть, этот несчастный придурок, ухитрившийся совершить слишком много невозможного для одного парня: не распрощаться с юношескими увлечениями, найти на транспортнике или уже даже после высадки второго такого же, и не просто партнера, а ту единственную вторую половинку, с которой срастаешься раз и навсегда, найти, замкнуться на него, и потом – потерять. Выжив самому. Оказавшись среди легкораненых и переживших снятие схемы «шесть дней» без тех последствий, которые – усыпление после обследования, как безнадежного.
Чудо природы.
За возможность исследовать которое удавятся ученые от окраин до столицы, ибо считалось же – не бывает, статистически недостоверно, нет шансов встретиться. Если «хомячков» один на десять тысяч, то будущих половинок-рэллей, обреченных друг на друга, - в десять тысяч раз меньше.
Этот же – такой обычный, неприметный, - ухитрился статистику переплюнуть еще и по другим параметрам.
- Вы – идиоты?
- Ну он же…
И – счастливое непонимание в глазах жеребят, не способных понять, почему на них визжат командным голосом за невинное развлечение над забавной игрушкой.
И – равнодушное безразличие полуживого, наполовину-живущего; только этот вот плещущий холод, идущий не от разума, не от обиды или осознания своей потери, горечи от несправедливой, незаслуженной насмешки… от тела. От нервной системы, изломанной, изорванной недавним – и прекратившимся – резонансом…
Дети. Раненые дети. Раненых детей бить нельзя. Нельзя, но до чего же хочется – за тупое бесчувствие, за то, что это пустоглазое недоразумение провело тут не меньше половины декады. Без лекарств, без помощи психолога, в окружении ржущих балбесов.
За смех татуированной девчонки, приглашающей повеселиться вместе с ней.
- Я – вас – сейчас - … - а что, собственно, сейчас? Раздать два десятка подзатыльников тяжелой рукой? Обругать так, как они еще и не слышали наверняка?
А толку? Не чувствуют, не знают, что это такое – и пусть не узнают, изнутри, по-настоящему, потому что и за глупость, и за жеребячью жестокость платить так – нельзя, и не скажешь даже: да чтоб же вам – понять, на своей шкуре понять, что – это – такое – рэлья – «специфическая форма взаимодействия двух индивидуумов с полным смещением ценностей и глубокой взаимозависимостью».
- …а ну - по койкам - твари канавные!
Удивляются: отчего женщина, говорящая на их языке без акцента, кричит и явно злится. Что они такого сделали? Да ничего такого, ну просто дразнили «хомячка», задавали ему вопросы. Ничего обидного даже не сказали…
…интересно, и много ли – ответил?
Когда все равно, говорить или молчать, спать или смотреть в потолок, есть или голодать, когда не помнишь, что хочешь пить, что умеешь двигаться, когда проваливаешься в себя, как в темный туннель, через который вылетаешь на бескрайнюю, бесконечную ледяную пустошь, и остаешься там в одиночестве, и кажется – навсегда… Не слышишь слов, не веришь утешениям, не хочешь ни упругого точка инъектора в плечо, приносящего облегчение – или тупое забытье, - ни пляски цветных пятен гипноустановки; ничего больше не можешь хотеть, только одного: верните. Позвольте оказаться рядом. Дайте вдохнуть один раз полной грудью тот воздух, что вокруг того – единственно существующего, единственно настоящего - человека.
Хватит, хватит вспоминать; переносить свое – на другого. Такие, как он – выживают, и ты тому лучшее доказательство. А как выживают… через что – неважно.
- Пошли со мной, парень. Вставай. – глухое, слепое, равнодушное существо. – Вс-та-ать! За – мной!

- А где наш специалист по биорезонансным травмам? Улетел? Куда улетел? В центр… обрадовали. А этого куда девать? Что не бывает? Тебя бывает – и его бывает. Как же – вы – мне – все – надоели… с вашим лагерем… с вашим дефицитом всего… с вашими ранеными идиотами… не вашими, а нашими? Ох, санитар, иди ты отсюда, ладно?

Специалист улетел, и куда девать бессмысленное наказание, ошибку природы и кошмар статистики – неясно, но бросать или возвращать обратно в «жеребятник» нельзя. Вот и остается – поселить в свою палатку. И – меньше чем через сутки – мечтать, чтоб подавился куском, заснул и не проснулся, провалился, испарился, сбежал…
…потому что легче заснуть, положив под голову вместо подушки раскаленный обогреватель, чем заснуть – рядом с этим; в очередной клятый болотный раз обманувшим статистику, и выдавшим парадоксальную реакцию на ту группу седативных препаратов, которую можно применять без специалиста.
…потому что и так сна – три, четыре часа раз в двое суток, и за сутки эти душу выгрызут другие, их тут тысячи одних тяжелых, но возвращаться к себе не хочется и противно, ибо там этот вот осколок вопящего льда, равнодушный невысокий мальчишка, свернувшийся на боку и глядящий в стенку часами. Грызущий губы, пытающийся не всхлипывать и не выть, когда хочется: понимающий, что мешает, что не дает выспаться, что «фонит» на половину лагеря, что лишний, мешающий, неправильный.
Обычный такой рэльо.
И как говорить-то с ним, непонятно, потому что – будь он обычный, можно было бы попробовать, не в первый же раз такое видишь, к сожалению; но тут все страшно и неловко, и боязно - начать смеяться, ляпнуть что-то в духе «жеребятника»; все знаешь, все понимаешь, но губы расплываются в улыбке, и стыдно, и смешно. И – ну даже и говори с ним, - все равно ведь не поймешь по-настоящему, как его угораздило – так.
Специалисты разберутся.
Когда приедут.
А соседи по городку для персонала косятся и скоро устроят нешуточный скандал, потребуют убрать туда, где от таких – защищает барьер, глушащий любые эмоциональные сигналы; и они, конечно, правы, потому что все устают, все хотят отдыхать, и никому не хочется тратить силы на то, чтобы постоянно отгораживаться от источника бессмысленного страдания. Местные, они ж к этому вдвойне и втройне чувствительны; если тебе невмоготу, то им – вовсе никуда…

- Вот скажи мне – что с тобой делать?
Молчание. Глухое бессмысленное молчание. Да он и сам не знает, что с ним делать. Ничего он не знает, и знать не может. Себя вспомни – и сразу расхочется задавать вопросы.
А тебе – проще было, куда проще. С тобой специалисты работали. Опытные. У которых все – и дозировка, и слово – на автомате, отработано, изучено, ни думать не надо, ни гадать.
Анекдот, однако. Комедия. Режиссера только не хватает. Комедия ведь: сутулое узкоплечее создание природы, страдающее по тому, по кому – теоретически, по науке, по статистике – не может и не должен.
Сколько надо «хомячков», чтобы написать одно письмо? Девять. Один нажимает клавиши, восемь вспоминают знаки.
А сколько нужно, чтобы пятьдесят человек не могли нормально отдохнуть и выспаться?
Один. Но рэльо.

И так легко – так просто, так стыдно – начать его ненавидеть, просто за то, что есть, просто за то, что и тройная доза седативного средства на него не действует, за то, что сам, без очередного командного визга – не будет даже пить, словно тебе назло решил себя уморить. И – не получается в сопляке лет тридцати увидеть такого же, как те, бывшие твоими друзьями. Чужой. Питомец бывшей родины, говорящий на родном тебе языке, а все равно – чужой. Невесть кто, даже не армейский. Технический специалист какой-то. Сам себе не нужный. Нужный только ученым, как уникальный экземпляр. Только удавить его хочется, своими руками, а наука перебьется; защитная реакция на постоянный источник боли рядом.
Понимаешь же, понимаешь: можно спихнуть его в медкорпус. Да, ничего принципиально иного там не сделают. Так же будут кормить и поить, ждать специалиста. Но – не твоя будет забота, не твоя. Забота дежурного врача, санитаров, сиделок. Зато – отгородишься от него барьером, не будешь слышать, не будешь мешать окружающим своей глупой прихотью, ненужной причудой.
Выклянчиваешь на складе генератор защиты, отгораживаешь палатку от остальных, но – не себя. И остаешься с этим наедине; и понимаешь: вот – наедине не с мальчишкой – с собой. Со своей ненавистью, со своим желанием избавиться. Теперь все – как на ладони, смотри на себя. Благом окружающих уже не оправдаешься. И вся бессмысленность, пошлая глупость, детская наивность подобной «благотворительности» – вот она, налицо. Ему – все равно, тебе – хуже. Чего – ради? Кому – польза?
Терпишь. Кажется – так отдаешь долг терпевшим тебя саму когда-то. Только – до чего ж паршиво, скупо, отдаешь, со злым словом, со скрипом зубов… стыдно. С нищей духом что взять, кроме стыда?
Кому тут больше нужен доктор, спрашивается?

Потом прилетит специалист. Потом прилетят еще три специалиста из разных институтов, и будут делить чудо природы и статистики, как ценнейший трофей. И подберут на время дележа лечение, и фонтан страдания утихнет, начнет различать речь и окружающую реальность. Потом заберут его с собой.

Потом, много лет спустя чудо статистики станет одним из ведущих специалистов в области исследования биорезонансных поражений психики. Напишет множество работ, разработает целую кучу методик по восстановлению пострадавших. А еще задолго до того – перестанет быть источником веселья для окружающих, став арэ’о - «бесстрастным», «асексуалом». Как и большинство вытащенных из рэлья. Научится избавлять от этого других, но себе - помочь не сможет.

Еще позже встретится случайно в коридоре министерства. Столп науки, автор сотни фундаментальных исследований, многократный лауреат государственной премии в области психиатрии… все такой же сутулый и узкоплечий, рассеянный человечек с невыразительным взглядом. Поднимет веки, все тем же, за многие годы не забытым ассиметричным движением, когда в первый миг кажется, что удивленно подмигивает. Узнает.
Спросит взглядом: зачем?
Зачем ты, настырная женщина, тогда не оставила меня в покое, не дала умереть на койке в левом крыле госпиталя, под гогот «жеребятника»?

…и текла жизнь моя
по венам – речной водой;
и вела тропа моя
по краю прибоя к горизонту.
Навсегда.



URL
Комментарии
2009-11-24 в 13:59 

dim cooper
Маленькая говнистая тварь
спасибо

   

Мемориал

главная