Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
16:26 

Кэсс: экстремальный туризм

Снег. Снег, снег, снег. Лед. Лед, лед, лед. Скалы. Снег. Лед. Левую ногу вверх, на уступ. Правую руку вверх, на другой. Правую ногу вверх, на выступ. Левую руку вверх – промахнулась, пробую еще раз. Снег сверху. Снег снизу. Лед слева, лед справа. За спиной – прозрачная лазурная бездна. Вверху горы, внизу горы. Правую руку вверх, левую ногу вверх...
И так – четыре часа подряд.
Наконец – привал, маленькая заснеженная и обледенелая (а как же иначе?) площадка. Сижу на краю – нет сил подняться и пересесть подальше. Взгляд упирается в снег. Если поднять глаза, то увидишь небо, скалы и снег.
Снег, снег, снег.
Холод. Ободраны в кровь руки, потому что перчатки периодически сваливаются, и надевать их некогда, так и лезешь еще минут десять-двадцать с голой рукой. Ноют и не могут расслабиться натруженные на подъемах мышцы. И – снег, везде этот клятый снег. В рукавах, в манжетах, в отворотах брюк, за воротником, в карманах, в капюшоне и на лице.
Зимний горный туризм. Легонькая трасса, для основной команды – разминочная.
Рюкзак весом в две трети моего собственного – снаряга, продукты, запасные шмотки, еще какое-то добро всей команды. Четырехчасовой подъем, отдых, двухчасовой, обед, четырехчасовой подъем, ужин, сон. Завтрак, подъем.
В момент тупого отчаяния, в долгожданные полчаса, когда никуда не нужно лезть – в расписании это называется отдыхом – хочется только сидеть, уставившись себе в колени, растирать руки и думать о том, что впереди еще шесть часов такого вот приятного времяпровождения.
- Смотри, как красиво! – говорит, подходя сзади, Джарет.
Поднимаю глаза, смотрю, куда показывает.
На горы.
На проклятые, покрытые ненавистным снегом, омерзительные горы!
- Где?
- Что «где»?
- Красиво где?
- Вот... – и показывает рукой на горы, удивляется, пожимает плечами. Уходит. И слава небу, что уходит, потому что хочется подняться (а силы ради такого развлечения найдутся) и, взяв крепко за грудки, спросить «Это твой приятный и полезный вид спорта? Это легонькая трасса? Это хороший отдых? Ради этого я поссорилась с Роем так, что не знаю теперь, имеет ли мне смысл возвращаться домой?»
Горы, наверное, красивые. В голографических заставках окон или на снимках – самое им место. Приятные картинки. Живьем – спасибо большое, заберите, пожалуйста.
А назад поворачивать уже поздно. Точка, от которой можно было самостоятельно вернуться пешком, пройдена трое суток назад. Вызывать флаер спасателей? Стыдно, неловко – без причин, просто по усталости... Нельзя. Нужно дойти, вытерпеть еще полторы декады. Говорят, после перевала будет легче – спускаться все же. И привыкну, обещают.
За пол-декады, правда, не привыкла. Видимо, адаптивность нарушена.
Радость одна – Джарет, белобрысая, сияющая до ушей радость, смеющаяся каждой шутке каждого из команды, искренняя и наивная. Джарет, который постоянно где-то рядом, слышен его голос, и, раздавая еду, он сажает меня рядом с собой и бдительно следит, чтобы съела до конца, всю порцию с выверенной по нормативам калорийностью, и это так смешно и трогательно, что можно и мутно-розовый бульон выпить до конца. А еще вечером можно просидеть половину часа у обогревателя, поболтать.
И сердце привычным образом ухается в пятки, когда протягивает руку «дай-ка я тебя от снега отряхну!» и лупит перчаткой по рукам, по ушам, скорее, хулиганя, чем действительно что-то стряхивая. Сердце ухается в пятки и возвращается обратно, но не немеет во рту язык, и руки не делаются ватными, как там, внизу.
Немеют только мышцы в плечах и голенях, немеют, а потом отогреваются и начинают болеть так, что кажется – судорога, потом боль уходит, и остается ноющее напряжение. Заснуть невозможно – ворочаюсь в спальном мешке с боку на бок, и в каждой позе – неуютно, неудобно, больно. Холодно. Хотя в палатке тепло. А чем дольше лежишь, тем сильнее кажется, что не заснешь никогда. Можно считать про себя, можно петь про себя, можно слушать музыку – толку-то, сон не приходит. Тогда проще тихонько встать и выйти к обогревателю, имитирующему костер.
- Что ты тут сидишь, все уже спят давно! Завтра будешь никакая!
- Холодно, заснуть не могу.
- В палатке холодно?!
- Ну, мышцы болят... устала слишком. Не могу согреться...
- Пойдем, ко мне в спальник залезешь.
А вот теперь, пожалуй, можно и спать идти – уж согрелась, так согрелась. Жаркой волной прокатился по телу испуг. Нужно решить – согласиться (сотня аргументов «за», только один «против» - зато какой весомый), или отказаться (непременно нужно отказаться, но до чего же не хочется, невозможно). Согласиться – словно в бездну сигануть, словно с обрыва сорваться, в нежную неизвестность, в ласковую, желанную опасность. Отказаться – остаться хорошей правильной девочкой, верной и преданной... и ненавидеть себя за это.
И в чем проблема, собственно? В том, чтобы заснуть нормальным здоровым сном рядом с другим туристом? Заснуть, между прочим, а не чем-то еще заниматься. В спальнике оно неудобно, между прочим. Практически – нереально. И никто ни о чем подобном не думает, правда? Особенно – я.
Простое дружеское предложение. По разряду заботы о новичках. А лишние мысли – отставить.
- Пойдем. А мы поместимся?
- Спальник большой, а ты – нет, - смеется.
Поместились, разумеется – с такими усилиями, что теперь, кажется, и дышать по команде. Впрочем, через десять минут выясняется, что места вполне хватает обоим, хотя и притиснуты друг к другу впритирку. Но если, лежа на боку, положить голову Джарету на плечо, а он опустит руку тебе на грудь, то получается тепло, уютно и удобно.
Первые несколько минут.
Потому что шею щекочет тепло дыхания, потому что расслабленные пальцы лежат на груди ровно так, что ни туда, ни сюда – и не ласка, и не то, что можно игнорировать. А пальцы просто лежат, и тот, кому они принадлежат, кажется, уже заснул. И мучительно тяжело, практически невозможно, но нужно сделать кое-что: положить свою ладонь поверх, и чуть прижать ей чужую. Стараясь дышать и двигаться так, словно сплю, словно – во сне, ну просто захотелось же замерзшие руки обогреть. Бывает...
Перед глазами – цветные пятна, и сознание уплывает куда-то за горный перевал, потому что его ладонь уже сама чуть, едва заметно надавливает, скользит немного вниз, возвращается – уже кончиками пальцев проводя по контуру груди.
Медленные, мягкие движения, неторопливая полусонная игра. Нельзя двигаться, и дышать нужно размеренно, ничего нельзя – только чуть посильнее прижаться лопатками, только убрать чуть в сторону локоть, пропуская плавно двигающуюся по плотной ткани свитера ладонь. И чувствовать на шее за ухом – не прикосновение даже, дыхание, а потом легко, почти незаметно (ага, только словно током бьет) губы касаются уха и тут же отодвигаются вновь.
Вот так и сходят с ума – от беспомощности, от желания, от страха. Потому что представляю – а вдруг сейчас вылезет из спальника, из палатки, и за руку вытащит, куда-нибудь, где никого не разбудим и никому не помешаем. Я пойду, даже не задумаюсь, и буду умирать от радости... а потом наступит утро. Утро возвращения. Аэровокзал. И придется выбирать – пойти за Джаретом или пойти навстречу Рою.
И куда бы не пошла – радости не будет.
Ни любви, ни верности, пребывание рядом телом, а не сердцем - но без терпкого вкуса предательства; или любовь и верность, и крыло к крылу всю жизнь, но - на предательстве, на обмане – хорошенький выбор...
«Сколько лет я тебя знаю, Джарет?» - хочется спросить. Столько люди в зонах экологических катастроф не живут, право слово. С тебя все началось – первый шаг в этой стране, и хорошо бы, если бы тобой и кончилось. Да только вряд ли. Без шансов. Сколько лет этой надежной дружбы с лишними и нездравыми элементами эротики? Зачем все это? Поставить бы точку. Да только сил нет - ее ставить.
У обоих нет, как показывает практика.
Практика – это рука, двигающаяся по телу, скромно, по одежде, но – круги перед глазами, и дышать приходится носом, тихо-тихо, на четверть легких, потому что иначе – вздох-стон захлебнется всхлипом, громко, слишком громко, в той же палатке спят еще четверо. Проснутся.
Как заснули, когда – не вспомнить утром, только искры от счастья из глаз сыплются. И пусть по спине синяки, и ощущение – как из-под пресса, затолкал локтями и утром вообще едва не придавил совсем. Но до этого – было же, было: переплетенные пальцы, упругие касания, вычерченные под грудью иероглифы.
И легче подъемы, и снег не так раздражает – знаю, зачем это, знаю, за что плачу. Нужно просто дождаться ночи.
Дни – страшные, как мои сны. Самый большой кошмар – в комбинезоне вылетит батарейка, и придется сушить его как в древние времена – над обогревателем. И надевать с утра полусырой. Батарейка вылетела у одного парня, ему нашли запасной комбез, но еще одного нет. Значит, у меня непременно вылетит.
Вывихнутая, но вовремя вправленная рука к вечеру перестает болеть, но второго впечатления класса «люкс» не хочется – поболталась на одной руке над пропастью, начисто забыв про пояс-антиграв, и что его нужно было другой рукой включить. Пока пальцами показали, пока за воротник зацепили – сустав высказал свое мнение о таком времяпровождении.
А дальше-то все веселее, ночь вторая, рука – под свитером, теплые, нежные пальцы, жесткое ребро ладони. Не развернуться лицом к лицу, но и не нужно – чувствую всей спиной, прижаты друг к другу слишком тесно, а на голой коже – горячая ладонь, движется от впадинки между ключицами до бедер, задерживается на груди, останавливается. Все, что может быть в этой общей палатке – но как же это хорошо.
Прикусываю рукав свитера, прикрываю глаза, лежу молча и не двигаясь почти, только иногда рука ложится на руку. Слова запрещены – нужна тишина, дыхание под контролем, только эмоции скачут, шальные, как камни, срывающиеся с обрыва. И счастье – небо, сколько счастья может быть от таких простых и невинных почти ласк.
Дни кажутся радостными, и ничто не может выбить из состояния бесконечного счастья.
- Пойди сделай суп, - говорит капитан группы. – Там у меня в сумке белая банка, разведи ее.
Серо-желтый порошок сыпется, как нарисовано на этикетке, в кипяток, согретый на мини-печке. Вода мутнеет, но не загустевает. Может, еще подсыпать? Пожалуй. А то эту воду супом никак не назовешь. И еще подсыпать. Кажется, банка кончилась, но это еще далеко не суп.
Нужно налить пробу в стаканчик и отнести капитану.
- Что это??? – он ошалело смотрит на серый бульон в стакане. – Ты сколько туда насыпала?
- Э.. ну, я сыпала, чтобы вышел суп.
- О-оооо, - стонет капитан, а потом начинает через смех объяснять. – Это витамин-энергетический бульон, супом его только называют. Вот здесь, в этом стаканчике – ну, всей группе на сутки хватит. Понимаешь? Нужно было сыпать чуть-чуть?
- А почему у вас на банке не написано, сколько?
- Зачем, все и так знают норму...
- Ну, вот не все, - фыркаю, краснею, и все же смеюсь. – Это фатально?
- Да вовсе нет, запас есть.
- Ну и славно.
Ничего, кроме смеха, эта ситуация не вызвала – а декаду назад сгорела бы со стыда, не знала, куда себя деть. А сейчас – словно все комплексы вылечил кто-то заботливый и опытный.
Третья ночь – все как-то иначе, и куда больше страшно, и ярче, хотя куда уже, кажется, ярче-то, и так страшно не выдержать, на краю обрыва не удержаться, шарахнуться вниз, чтобы уже ничего и никогда не было, потому что лучше этого – ничего быть не может.
Нажимает на плечо, поворачивая на спину, а развернуться особо и негде, поэтому наваливается сверху и сбоку – тяжело, почти больно. Плечо вдавлено в твердое дно палатки, но не до плеча. Одна рука тянет застежку свитера, другая – под затылком. Лица в кромешной тьме не видно, но, кажется, губы плотно сжаты, и в движениях у него – какая-то чужая, незнакомая резкость. Отворачиваю лицо, подставляя ухо под губы – но ладонь под затылком сжимается в кулак, захватывает волосы и тянет, заставляя повернуться. Пальцы больно и резко стискивают грудь.
Оказывается, он может и так.
Мыслей нет, ничего нет – одно буйство эмоций, счастье и желание покориться, прогнуться под эти руки, под эту силу. Только бы – не останавливался, только бы не ослаблял хватку.
Не останавливается – опускает голову, целует в губы. Жестко, властно - господин и хозяин.
Н-да, отмечает вяло трепыхающееся сознание, это вам не поцелуйчики при луне в саду. Это что-то совсем другое, важное. Страшно, на самом деле. Слишком много в этом – вопроса, а есть ли у меня ответ?
Кажется, есть. Кажется, не нужно больше колебаться и выбирать. Нужно просто пойти за Джаретом в помещении аэровокзала. Отвернувшись, прикрыв глаза темными очками, и старательно не видя ничего и никого, кроме широкой спины и серебристо-белого затылка.
И тогда все будет хорошо, раз и навсегда.
- Джарет, зараза, - голос проснувшегося капитана группы – словно ведро ледяной воды на голову. – У тебя же палатка есть, поставь и делай, что угодно.
Все-таки разбудили. Либо шумом – дыханием, шелестом рукавов о ткань, либо эмоциями.
- А зачем? – бодро и весело спрашивает Джарет.
Это уже не ведро ледяной воды, это целый танкер ее.
Отодвинуться, хотя это и невозможно почти, отползти на все те миллиметры, которые позволяет спальный мешок, сжаться в комочек, прикрыть глаза – и не дышать. Дышать слишком больно.
Отодвинуться, оборвать все связи, пронести вокруг себя обиду, как силовое поле комбинезона – не позволяя приблизиться к себе, промолчать всю декаду до окончания веселой горной прогулки.
Не интересоваться подоплекой поступка, даже не задумываясь, взять всю вину на себя – дура навязчивая, никакого уважения к себе – вот и относятся к тебе так, как заслужила. И, между прочим, не первый раз. Мало тебе было балкона? Мало? Получай, что заслужила. Иного – не будет. Зачем?
Снег, лед, горы. Горы, лед, снег. Впереди – далеко – серо-зеленый с красными форами комбинезон Джарета. Левую руку вверх, правую ногу на уступ, левую ногу на другой...
Экстремальный туризм.

URL
   

Мемориал

главная