Снег. Снег, снег, снег. Лед. Лед, лед, лед. Скалы. Снег. Лед. Левую ногу вверх, на уступ. Правую руку вверх, на другой. Правую ногу вверх, на выступ. Левую руку вверх – промахнулась, пробую еще раз. Снег сверху. Снег снизу. Лед слева, лед справа. За спиной – прозрачная лазурная бездна. Вверху горы, внизу горы. Правую руку вверх, левую ногу вверх...
И так – четыре часа подряд.
Наконец – привал, маленькая заснеженная и обледенелая (а как же иначе?) площадка. Сижу на краю – нет сил подняться и пересесть подальше. Взгляд упирается в снег. Если поднять глаза, то увидишь небо, скалы и снег.
Снег, снег, снег.
Холод. Ободраны в кровь руки, потому что перчатки периодически сваливаются, и надевать их некогда, так и лезешь еще минут десять-двадцать с голой рукой. Ноют и не могут расслабиться натруженные на подъемах мышцы. И – снег, везде этот клятый снег. В рукавах, в манжетах, в отворотах брюк, за воротником, в карманах, в капюшоне и на лице.
Зимний горный туризм. Легонькая трасса, для основной команды – разминочная.
Рюкзак весом в две трети моего собственного – снаряга, продукты, запасные шмотки, еще какое-то добро всей команды. Четырехчасовой подъем, отдых, двухчасовой, обед, четырехчасовой подъем, ужин, сон. Завтрак, подъем.
В момент тупого отчаяния, в долгожданные полчаса, когда никуда не нужно лезть – в расписании это называется отдыхом – хочется только сидеть, уставившись себе в колени, растирать руки и думать о том, что впереди еще шесть часов такого вот приятного времяпровождения.
- Смотри, как красиво! – говорит, подходя сзади, Джарет.
Поднимаю глаза, смотрю, куда показывает.
На горы.
На проклятые, покрытые ненавистным снегом, омерзительные горы!
- Где?
- Что «где»?
- Красиво где?
- Вот... – и показывает рукой на горы, удивляется, пожимает плечами. Уходит. И слава небу, что уходит, потому что хочется подняться (а силы ради такого развлечения найдутся) и, взяв крепко за грудки, спросить «Это твой приятный и полезный вид спорта? Это легонькая трасса? Это хороший отдых? Ради этого я поссорилась с Роем так, что не знаю теперь, имеет ли мне смысл возвращаться домой?»
Горы, наверное, красивые. В голографических заставках окон или на снимках – самое им место. Приятные картинки. Живьем – спасибо большое, заберите, пожалуйста.
А назад поворачивать уже поздно. Точка, от которой можно было самостоятельно вернуться пешком, пройдена трое суток назад. Вызывать флаер спасателей? Стыдно, неловко – без причин, просто по усталости... Нельзя. Нужно дойти, вытерпеть еще полторы декады. Говорят, после перевала будет легче – спускаться все же. И привыкну, обещают.
За пол-декады, правда, не привыкла. Видимо, адаптивность нарушена.
Радость одна – Джарет, белобрысая, сияющая до ушей радость, смеющаяся каждой шутке каждого из команды, искренняя и наивная. Джарет, который постоянно где-то рядом, слышен его голос, и, раздавая еду, он сажает меня рядом с собой и бдительно следит, чтобы съела до конца, всю порцию с выверенной по нормативам калорийностью, и это так смешно и трогательно, что можно и мутно-розовый бульон выпить до конца. А еще вечером можно просидеть половину часа у обогревателя, поболтать.
И сердце привычным образом ухается в пятки, когда протягивает руку «дай-ка я тебя от снега отряхну!» и лупит перчаткой по рукам, по ушам, скорее, хулиганя, чем действительно что-то стряхивая. Сердце ухается в пятки и возвращается обратно, но не немеет во рту язык, и руки не делаются ватными, как там, внизу.
Немеют только мышцы в плечах и голенях, немеют, а потом отогреваются и начинают болеть так, что кажется – судорога, потом боль уходит, и остается ноющее напряжение. Заснуть невозможно – ворочаюсь в спальном мешке с боку на бок, и в каждой позе – неуютно, неудобно, больно. Холодно. Хотя в палатке тепло. А чем дольше лежишь, тем сильнее кажется, что не заснешь никогда. Можно считать про себя, можно петь про себя, можно слушать музыку – толку-то, сон не приходит. Тогда проще тихонько встать и выйти к обогревателю, имитирующему костер.
- Что ты тут сидишь, все уже спят давно! Завтра будешь никакая!
- Холодно, заснуть не могу.
- В палатке холодно?!
- Ну, мышцы болят... устала слишком. Не могу согреться...
- Пойдем, ко мне в спальник залезешь.
А вот теперь, пожалуй, можно и спать идти – уж согрелась, так согрелась. Жаркой волной прокатился по телу испуг. Нужно решить – согласиться (сотня аргументов «за», только один «против» - зато какой весомый), или отказаться (непременно нужно отказаться, но до чего же не хочется, невозможно). Согласиться – словно в бездну сигануть, словно с обрыва сорваться, в нежную неизвестность, в ласковую, желанную опасность. Отказаться – остаться хорошей правильной девочкой, верной и преданной... и ненавидеть себя за это.
И в чем проблема, собственно? В том, чтобы заснуть нормальным здоровым сном рядом с другим туристом? Заснуть, между прочим, а не чем-то еще заниматься. В спальнике оно неудобно, между прочим. Практически – нереально. И никто ни о чем подобном не думает, правда? Особенно – я.
Простое дружеское предложение. По разряду заботы о новичках. А лишние мысли – отставить.
- Пойдем. А мы поместимся?
- Спальник большой, а ты – нет, - смеется.
Поместились, разумеется – с такими усилиями, что теперь, кажется, и дышать по команде. Впрочем, через десять минут выясняется, что места вполне хватает обоим, хотя и притиснуты друг к другу впритирку. Но если, лежа на боку, положить голову Джарету на плечо, а он опустит руку тебе на грудь, то получается тепло, уютно и удобно.
Первые несколько минут.
Потому что шею щекочет тепло дыхания, потому что расслабленные пальцы лежат на груди ровно так, что ни туда, ни сюда – и не ласка, и не то, что можно игнорировать. А пальцы просто лежат, и тот, кому они принадлежат, кажется, уже заснул. И мучительно тяжело, практически невозможно, но нужно сделать кое-что: положить свою ладонь поверх, и чуть прижать ей чужую. Стараясь дышать и двигаться так, словно сплю, словно – во сне, ну просто захотелось же замерзшие руки обогреть. Бывает...
Перед глазами – цветные пятна, и сознание уплывает куда-то за горный перевал, потому что его ладонь уже сама чуть, едва заметно надавливает, скользит немного вниз, возвращается – уже кончиками пальцев проводя по контуру груди.
Медленные, мягкие движения, неторопливая полусонная игра. Нельзя двигаться, и дышать нужно размеренно, ничего нельзя – только чуть посильнее прижаться лопатками, только убрать чуть в сторону локоть, пропуская плавно двигающуюся по плотной ткани свитера ладонь. И чувствовать на шее за ухом – не прикосновение даже, дыхание, а потом легко, почти незаметно (ага, только словно током бьет) губы касаются уха и тут же отодвигаются вновь.
Вот так и сходят с ума – от беспомощности, от желания, от страха. Потому что представляю – а вдруг сейчас вылезет из спальника, из палатки, и за руку вытащит, куда-нибудь, где никого не разбудим и никому не помешаем. Я пойду, даже не задумаюсь, и буду умирать от радости... а потом наступит утро. Утро возвращения. Аэровокзал. И придется выбирать – пойти за Джаретом или пойти навстречу Рою.
И куда бы не пошла – радости не будет.
Ни любви, ни верности, пребывание рядом телом, а не сердцем - но без терпкого вкуса предательства; или любовь и верность, и крыло к крылу всю жизнь, но - на предательстве, на обмане – хорошенький выбор...
«Сколько лет я тебя знаю, Джарет?» - хочется спросить. Столько люди в зонах экологических катастроф не живут, право слово. С тебя все началось – первый шаг в этой стране, и хорошо бы, если бы тобой и кончилось. Да только вряд ли. Без шансов. Сколько лет этой надежной дружбы с лишними и нездравыми элементами эротики? Зачем все это? Поставить бы точку. Да только сил нет - ее ставить.
У обоих нет, как показывает практика.
Практика – это рука, двигающаяся по телу, скромно, по одежде, но – круги перед глазами, и дышать приходится носом, тихо-тихо, на четверть легких, потому что иначе – вздох-стон захлебнется всхлипом, громко, слишком громко, в той же палатке спят еще четверо. Проснутся.
Как заснули, когда – не вспомнить утром, только искры от счастья из глаз сыплются. И пусть по спине синяки, и ощущение – как из-под пресса, затолкал локтями и утром вообще едва не придавил совсем. Но до этого – было же, было: переплетенные пальцы, упругие касания, вычерченные под грудью иероглифы.
И легче подъемы, и снег не так раздражает – знаю, зачем это, знаю, за что плачу. Нужно просто дождаться ночи.
Дни – страшные, как мои сны. Самый большой кошмар – в комбинезоне вылетит батарейка, и придется сушить его как в древние времена – над обогревателем. И надевать с утра полусырой. Батарейка вылетела у одного парня, ему нашли запасной комбез, но еще одного нет. Значит, у меня непременно вылетит.
Вывихнутая, но вовремя вправленная рука к вечеру перестает болеть, но второго впечатления класса «люкс» не хочется – поболталась на одной руке над пропастью, начисто забыв про пояс-антиграв, и что его нужно было другой рукой включить. Пока пальцами показали, пока за воротник зацепили – сустав высказал свое мнение о таком времяпровождении.
А дальше-то все веселее, ночь вторая, рука – под свитером, теплые, нежные пальцы, жесткое ребро ладони. Не развернуться лицом к лицу, но и не нужно – чувствую всей спиной, прижаты друг к другу слишком тесно, а на голой коже – горячая ладонь, движется от впадинки между ключицами до бедер, задерживается на груди, останавливается. Все, что может быть в этой общей палатке – но как же это хорошо.
Прикусываю рукав свитера, прикрываю глаза, лежу молча и не двигаясь почти, только иногда рука ложится на руку. Слова запрещены – нужна тишина, дыхание под контролем, только эмоции скачут, шальные, как камни, срывающиеся с обрыва. И счастье – небо, сколько счастья может быть от таких простых и невинных почти ласк.
Дни кажутся радостными, и ничто не может выбить из состояния бесконечного счастья.
- Пойди сделай суп, - говорит капитан группы. – Там у меня в сумке белая банка, разведи ее.
Серо-желтый порошок сыпется, как нарисовано на этикетке, в кипяток, согретый на мини-печке. Вода мутнеет, но не загустевает. Может, еще подсыпать? Пожалуй. А то эту воду супом никак не назовешь. И еще подсыпать. Кажется, банка кончилась, но это еще далеко не суп.
Нужно налить пробу в стаканчик и отнести капитану.
- Что это??? – он ошалело смотрит на серый бульон в стакане. – Ты сколько туда насыпала?
- Э.. ну, я сыпала, чтобы вышел суп.
- О-оооо, - стонет капитан, а потом начинает через смех объяснять. – Это витамин-энергетический бульон, супом его только называют. Вот здесь, в этом стаканчике – ну, всей группе на сутки хватит. Понимаешь? Нужно было сыпать чуть-чуть?
- А почему у вас на банке не написано, сколько?
- Зачем, все и так знают норму...
- Ну, вот не все, - фыркаю, краснею, и все же смеюсь. – Это фатально?
- Да вовсе нет, запас есть.
- Ну и славно.
Ничего, кроме смеха, эта ситуация не вызвала – а декаду назад сгорела бы со стыда, не знала, куда себя деть. А сейчас – словно все комплексы вылечил кто-то заботливый и опытный.
Третья ночь – все как-то иначе, и куда больше страшно, и ярче, хотя куда уже, кажется, ярче-то, и так страшно не выдержать, на краю обрыва не удержаться, шарахнуться вниз, чтобы уже ничего и никогда не было, потому что лучше этого – ничего быть не может.
Нажимает на плечо, поворачивая на спину, а развернуться особо и негде, поэтому наваливается сверху и сбоку – тяжело, почти больно. Плечо вдавлено в твердое дно палатки, но не до плеча. Одна рука тянет застежку свитера, другая – под затылком. Лица в кромешной тьме не видно, но, кажется, губы плотно сжаты, и в движениях у него – какая-то чужая, незнакомая резкость. Отворачиваю лицо, подставляя ухо под губы – но ладонь под затылком сжимается в кулак, захватывает волосы и тянет, заставляя повернуться. Пальцы больно и резко стискивают грудь.
Оказывается, он может и так.
Мыслей нет, ничего нет – одно буйство эмоций, счастье и желание покориться, прогнуться под эти руки, под эту силу. Только бы – не останавливался, только бы не ослаблял хватку.
Не останавливается – опускает голову, целует в губы. Жестко, властно - господин и хозяин.
Н-да, отмечает вяло трепыхающееся сознание, это вам не поцелуйчики при луне в саду. Это что-то совсем другое, важное. Страшно, на самом деле. Слишком много в этом – вопроса, а есть ли у меня ответ?
Кажется, есть. Кажется, не нужно больше колебаться и выбирать. Нужно просто пойти за Джаретом в помещении аэровокзала. Отвернувшись, прикрыв глаза темными очками, и старательно не видя ничего и никого, кроме широкой спины и серебристо-белого затылка.
И тогда все будет хорошо, раз и навсегда.
- Джарет, зараза, - голос проснувшегося капитана группы – словно ведро ледяной воды на голову. – У тебя же палатка есть, поставь и делай, что угодно.
Все-таки разбудили. Либо шумом – дыханием, шелестом рукавов о ткань, либо эмоциями.
- А зачем? – бодро и весело спрашивает Джарет.
Это уже не ведро ледяной воды, это целый танкер ее.
Отодвинуться, хотя это и невозможно почти, отползти на все те миллиметры, которые позволяет спальный мешок, сжаться в комочек, прикрыть глаза – и не дышать. Дышать слишком больно.
Отодвинуться, оборвать все связи, пронести вокруг себя обиду, как силовое поле комбинезона – не позволяя приблизиться к себе, промолчать всю декаду до окончания веселой горной прогулки.
Не интересоваться подоплекой поступка, даже не задумываясь, взять всю вину на себя – дура навязчивая, никакого уважения к себе – вот и относятся к тебе так, как заслужила. И, между прочим, не первый раз. Мало тебе было балкона? Мало? Получай, что заслужила. Иного – не будет. Зачем?
Снег, лед, горы. Горы, лед, снег. Впереди – далеко – серо-зеленый с красными форами комбинезон Джарета. Левую руку вверх, правую ногу на уступ, левую ногу на другой...
Экстремальный туризм.